— Жалко мне тебя, — вздыхал я предельно участливо. — Втравил вас князь в нечестную войну. Славы хотел, а теперь вся ваша земля огнем полыхать будет. Я ж не могу снести такого оскорбления. Будут гореть ваши села, кровь реки затопит. А кто виноват? Вот скажи, кто во всем этом виноват?
Иногда пленники сами говорили, что виноват паскудный подкаблучник Пиапиапац. Иногда мне приходилось.
— Ты ступай домой, — говорил я ошарашенному пленнику. — Глаза у тебя честные. Верю, что против моих людей ты больше оружие не поднимешь. А, вот если найдешь Пиапиапаца, да отрежешь его непутевую голову и мне принесешь — то не только княжество от разорения спасешь. Еще и получишь от меня богатства небывалые! Хлопка, соли, маиса — полную лодку! И даже стек-тлу дам…
Одновременно со мной то же самое говорили остальные одиннадцать толмачей. После чего пленников освобождали, вели к берегу под белы рученьки и на лодке перевозили на западный берег Мезкалы.
Что видели сотни пленников? Что с их товарищами по несчастью о чем-то говорили, а потом просто отпускали домой. А потом на допрос вели уже их самих… где им предлагали убить князя! Это что же?.. Это почему же тех опустили? А ведь и отпускали не всех. Я не зря велел спрашивать закатников о житье-бытье. Если попадался нужный мне мастер — такого я велел не опускать, а вести в отдельную клеть. После увезу в Излучное. А картинка у пленников вырисовывалась еще более реалистичная: одних — освобождают, других — наказывают. Видимо, отвечают по-разному?
А мне, на самом деле, плевать было, как они отвечают. Главное, чтобы в каждом проснулось подозрение. Кто-то доберется до Пиапиапаца (которого, конечно, никто не убил, подкаблучник сбежал в числе первых) и расскажет ему о моих планах. И трусливый князь в каждом (в каждом!) станет видеть опасность и угрозу. А каждый житель Хетци-Цинтлы будет смотреть на князя своего и видеть вместо него лодку, набитую богатствами.
Ох, и тяжело им всем придется! Такие враги в кулак уже не соберутся. Тотальное недоверие разрушит союз от любого резкого движения. А я еще планировал подлить масла в огонь: одни селения щемить всячески, а к другим относиться по-доброму.
День клонился к закату, когда «стадо» полностью рассосалось. От четырех сотен остались три десятка (сплошь кулибины да левши), кого в ближайшее время отвезут на север.
— Щемлением займемся уже завтра, — решил я. Всё-таки войску нужен хороший отдых. А коварным сплетням — время для распространения.
Утром, в Мангазее, прямо за завтраком собрались все мои отцы-генералы. Даже пристыженный Ннака сел в уголочке.