Но вместо этого я отправился в интернат, и там крыша снова стала моим любимым местом: туда никто не лазил, там никто не устраивал «темную» и не нужно было постоянно кому-то доказывать свое право есть, пить, сидеть, лежать, читать, вообще — смотреть! И инициация, что характерно, у меня случилась тоже на крыше.
Логично, что я теперь хотел себе мансардную квартиру! И, конечно, я разведал путь на крышу в общаге кампуса: пожарная лестница находилась на смешном для телекинетика расстоянии от окна туалета. Открыть раму, потянуть на себя лестницу телекинезом, вылезти, зацепиться рукой — и вот вам пожалуйста! Окно закрывалось при помощи эфирных нитей — запросто, и никто и заподозрить не мог бы, что я пользуюсь этим путем. Никто, кроме хорошего мага, конечно.
Зачем я лазил на крышу теперь, когда прятаться было в общем-то не от кого и незачем? Просто чтобы хотя бы иногда побыть одному, хоть пятнадцать минут в день. Любому нормальному человеку этого периодически хочется. Ну и для несанкционированных магических практик, конечно! Меня сильно интересовала эта история с моим резервом, я уже прекрасно понял, что обладаю чем-то невероятным для обычного пустоцвета. Да, да, я не был обычным пустоцветом — у меня имелось целых две спецификации, но резерв-то, похоже, был не в два, а в двадцать два раза большего среднего по больнице! Или в двести двадцать два, фиг его знает…
На крыше у меня уже была нарисована энеаграмма — девятилучевая звезда, над которой я корпел пару вечеров, и руны, те самые, которыми Ян Амосович экранировал наш кабинет во время занятий у Витал Наталыча — откалиброванные и выверенные. Простое упражнение из арсенала «батарейки», которому учил нас поручик Голицын — вот чем я тут занимался, усевшись в центр магической фигуры. Мне очень, очень интересно было добраться до самого дна резерва, или напротив — заполнить его «под крышку», но пока что этого не получалось! По всему выходило, что я могу держать телекинезом гири (или любую другую дребедень до пятнадцати килограмм весом) хоть сутками напролет, и не получить болезненного отката! И, чисто теоретически, наведение порядка в библиотечных фондах головного мозга разных бедолаг тоже повредить мне не могли, хоть бы я даже и десяток процедур в сутки проводил.
Я сидел на крыше, в самой середине девятиконечной звезды, смотрел на небо, прогонял эфир сквозь себя, наполняя и опустошая резерв.
Страшное любопытство одолевало меня, когда я задумывался о возможностях, которые откроются передо мной, если я инициируюсь вторично, как полноценный маг. Интересно, если бы я рассказал об этом Анастасии Юрьевне — нашему психологу, что бы она на это сказала? С собой-то я мог быть предельно честным: мне было плевать на честолюбие. И отцу я ничего доказывать не хотел.