Да ещё и — дело обыкновенное — лежишь не пойми где. Жёстко, холодно, малоприятно.
И вот прям чувствуешь, что кто-то рядом стоит — и осуждающе на тебя смотрит. Чтоб ему кирпич на яйца упал, этому кому-то. Если у него, конечно, есть яйца. А если нет — тогда не надо. Пусть лучше сходит, пивка принесёт. Холодненького такого, освежающего.
Я с трудом разодрал глаза и краем одного из них увидел краешек знакомых нар. Ну, бля, здрасьте-приехали.
— У-у-у-у, — застонал я, не в силах пока произнести ни одного мата, и перевёл себя в сидячее положение.
Так-с, ну-ка, Мёрдок, давай глазоньки покамест закроем и внутренним взором оценим своё состояние.
Ага, вот, самое главное — это «алкашка». Тут у меня, как всегда, ювелирно. Миллиметрик до алкоголизма. И ведь аж дрожит, сука такая, так и стремится до конца доползти, головняков мне создать.
Получается, сейчас только пивка глотну для поправки башни — и п**дец-караул. Н-да, засада. Здоровья, кстати, тоже кот наплакал. А уж сил — тех и вовсе нема.
Зато я могу скинуть разнообразных отходов. И, судя по расчётам системы, это мне и алкашку назад оттянет, и здоровья добавит. Сил, правда, не прибавится — ну оно и логично. Для сил — это надо сожрать чего-нибудь. А жрать без пивка — самоубийство. А чтоб пивко хорошо легло — надо «алкашку» притушить.
В общем, все дороги ведут в Рим.
Я развязал верёвочки на штанах.
— Мёрдок, ты, может, на меня хотя бы посмотришь? — услышал я голос Дона.
— Не могу, братка, — тихо сказал я. — Стыдно. Спасу нет, как стыдно…
— Помнишь, что вчера натворил?
— Конечно. Каюсь…
— Что?
Я грустно подышал, сидя с развязанными штанами и закрытыми глазами. Вот ведь злой какой человек — Дон. Нет чтоб покаяние принять и отъ**аться — ты ему всю душу вывороти. Прям священник католический, мать его разэдак.
— А какой был вопрос? — Я решил тянуть время.
— Мёрдок, ты ведь ничего не помнишь? — вздохнул Дон.
— Им-м-мя помню, — содрогнулся я. — Мёрдоком меня звать.
— Боже…
— Чего? Попутал?
— Ещё как. Тебя зовут Теодор, а Мёрдок — вон, в соседней камере спит.
Я вскочил с тяжело бьющимся сердцем. Штаны упали. Я завертел головой, увидел себя… Тьфу, б**дь!
— Донни! — рявкнул я. — Тебя грохну однажды нахер за такие п**данутые шуточки!
Дон благодушно ржал надо мной. Но вот в руке у него появился кувшин. Он просунул его между прутьями решётки.
— О! — сменил я гнев на милость. — Пива-а-а…
— Вода.
— Дон, ты совсем ополоумел⁈ Х*ли мне с этой твоей водой делать? Залупу полоскать?
— Можно мне воды? — прохрипел голос из соседней камеры.
— Перебьёшься, — огрызнулся я и забрал кувшин у Дона.