Я повернулся к темному, неестественно черному проему в стене, которого не было здесь еще час назад. Оттуда тянуло сквозняком, пахнущим гниющими листьями, мерзлой землей и вечным мраком. Портал туда, откуда мы начнем движение к цели…
Я взглянул в последний раз через камень и расстояния туда, где в охраняемых покоях, под присмотром моей самой верной тени, оставалась частичка тепла и света. Моя точка возвращения. Или мой последний якорь в мире живых.
И, больше не оглядываясь на мир живых, я первым шагнул в черный, пульсирующий зев открывшегося портала. За мной, без тени сомнения, последовали другие.
Врата сомкнулись, оставив после себя лишь холодный камень стены и тишину, в которой, казалось, еще звенело эхо детского плача и отзвук клятвы, данной дважды.
Глава 19
Пространство внутри портала не было ни туннелем, ни дорогой. Мы падали сквозь слои реальности. Давление времени, знакомые законы физики — всё это рвалось и таяло, как бумага в пламени. Не было ни света, ни тьмы в привычном понимании — лишь вихрь серых, бурых и лиловых всполохов, вырывавшихся из-под сапог и скручивавшихся в немыслимые узоры. Воздух, если это можно было назвать воздухом, монотонно гудел на низкой, навязчивой ноте, от которой дрожали кости и сжимались внутренности.
Я чувствовал, как артефакты в моём мешке отзываются на эту какофонию: Пояс Грунгнира тяжёлым пульсом, Клинок — тонким, почти звуковым вибрационным звоном.
И вдруг — жёсткая остановка. Не удар, а скорее резкое, окончательное уплотнение реальности вокруг. Словно мы шагнули с палубы корабля на берег, только берег этот состоял не из грунта или песка, а из осколков кошмара.
Мы стояли на краю. Не ущелья, не пропасти. На краю мира.
Это было место, которое я никогда не видел, но о котором, как оказалось, знал с раннего детства из самых страшных сказок которые рассказывали воины видевшие не одну битву…
Уральские горы здесь были не величественными хребтами, а обглоданными, чёрными, кривыми зубами, торчащими из изъязвленной, чахлой земли. Небо — вернее, то, что здесь его заменяло, — представляло собой низко нависающую пелену багрово-серого тумана, в котором медленно, как гигантские черви, извивались грязно-жёлтые сполохи. Воздух был мёртвым, без движения, и пах он одновременно прокисшим молоком, гниющим железом и сладковатой, тошнотворной вонью разложения, которая въедалась не в ноздри, а прямо в сознание.
— Навья Пасть, — произнёс Китеж, и его голос, обычно громовой, здесь звучал приглушённо, будто придавленный тяжёлым одеялом. — Здесь граница истончилась до крайности. Отсюда они и лезли. Первые.