Баронесса Нана первая нарушила оцепенение. Она не поднялась, а скорее съежилась в своем кресле, и ее старческие, покрытые паутиной морщин пальцы вцепились в дубовые подлокотники с такой силой, что костяшки побелели.
— Ин-линг, — просипела она, разрывая на слоги, как будто слово это было раскаленным железом и обжигало ей язык. — Император? Здесь? В нашем… в нашем доме?
Ее взгляд, помутневший от возраста и слез, метнулся ко мне, потом к Софии, к нашим сплетенным рукам, и снова ко мне. В ее глазах читался не просто испуг, а животный, панический ужас перед непостижимым. Для нее мир делился на простые категории — знатные и не очень, богатые и бедные, свои и чужие. Император Всероссийский находился где-то на недосягаемой вершине божественного пантеона, в мире дворцовых церемоний, золотых дворцов и решений, ломающих судьбы народов. Он не мог материализоваться в ее убогой гостиной в образе загорелого, скромно одетого мужчины с глазами волка и улыбкой давно погибшего купца.
Я медленно отпустил руку Софии, давая ей пространство, и повернулся к бабушке. Во мне не было гнева, лишь холодная, царственная снисходительность, которую я научился изображать за месяцы на троне.
— Ваше милость, — начал я, и мой голос, теперь лишенный прежней мягкости, вновь зазвучал как приказ. — То, что вы видите — не иллюзия. Да, я — Мстислав Инлинг. И да, я здесь. И я пришел не как император, требующий дани или покорности. Я пришел как человек, давший слово. Слово, которое для меня дороже любых титулов.
Я позволил своему взгляду скользнуть по обшарпанным стенам, по потертому бархату мебели, по лицу Наны, на котором бедность оставила куда более глубокие следы, чем время. И в нем явственно читалось: «Я знаю о ваших затруднениях. И о тех, кто этими затруднениями пользуется».
София, наконец, обрела дар речи. Она сделала шаг ко мне, и в ее темных, как спелые сливы, глазах плескалась буря из эмоций.
— Но… Артемий… Я видела… Они вас…
Девушка не могла договорить, ее губы задрожали, и в них проступила та самая детская беспомощность, что тронула меня тогда, в поезде.
— Они убили маску, — сказал я тише, обращаясь к старой баронессе, но глядя на Софию. — Они убили купца Сидорова. Но под ней был я. И я выжил. Я всегда выживаю.
В этих словах не было бахвальства, лишь простая, безрадостная констатация факта моей ужасной, волчьей жизни.
Я видел, как она вглядывается в мое лицо, ища знакомые черты. И находила их не в чертах, а в выражении. В складке у губ, в прищуре глаз, в том, как я держал голову. Ее ум отказывался верить, но ее душа, ее интуиция — та самая, что заставила ее ждать против всякой надежды — уже все поняла.