— Вы… — прошептала она, и ее рука непроизвольно потянулась к горлу. — Ваши глаза… Я их знаю…
Я улыбнулся. Той самой улыбкой, которой улыбался ей тогда, купец Сидоров. Широкой, чуть кривой, с хитринкой.
— Я обещал вернуться, чтобы решить вашу судьбу, София, — сказал я, и мой голос, мой настоящий, императорский голос, прозвучал в тихой комнате, как удар колокола.
Она ахнула, отшатнувшись. Ее глаза расширились до предела. Она видела другое лицо, другую одежду, другую осанку. Но голос… и эти глаза… Это был он. Тот самый человек.
— Сидоров?.. Но… как?.. Вас же… вас убили! — выдохнула Нана.
— Артемий Сидоров был маской, — сказал я мягко, подходя ближе. — Так же, как и многие другие. Маской, под которой я делал свое дело, — я остановился перед ней. — Мое настоящее имя — Мстислав.
Она смотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова. Баронесса Нана рухнула обратно в кресло, ее лицо стало восковым.
— Мстислав? — переспросила София, и в ее голосе прозвучала догадка, столь невероятная, что она сама боялась в нее поверить.
Я кивнул, глядя прямо в ее прекрасные, испуганные, но полные надежды глаза.
— Мстислав Инлинг. Император Российской империи. И я здесь, чтобы сдержать слово, данное вами когда-то в поезде. Ваша судьба отныне — в ваших руках. А кто осмелится встать на вашем пути, — я позволил своему голосу зазвучать той самой сталью, что обрушилась на султана и его визиря, — тот будет иметь дело со мной.
Глаза волка на родовом перстне сверкнули, сбрасывая с себя иллюзию, на миг залив помещение бордовым светом.
Я протянул ей руку. Не для поцелуя. А как равный равной. Как человек, пришедший забрать то, что ему обещали.
Она колебалась всего мгновение, глядя то на мою руку, то в мои глаза. И тогда в ее взгляде страх окончательно уступил место чему-то иному. Доверию. Решимости. И странной, только зарождающейся нежности. Она медленно подняла свою тонкую, изящную руку и вложила ее в мою.
Ее пальцы были холодными, но сильными.
— Я ждала вас, — тихо сказала она. — Я знала, что вы вернетесь.
В этот миг, держа ее руку в своей, глядя в ее очистившиеся от горя глаза, я понял, что все — и грязь политики, и кровь, и бесконечные маски — того стоило. Чтобы в конце пути найти вот этот маленький, хрупкий, но такой прочный островок настоящего. Своего собственного, личного, не императорского счастья.
Тишина в гостиной повисла густая, звенящая, словно после внезапного взрыва. Воздух стал плотным, его трудно было вдыхать. Пылинки, кружащиеся в узком луче света из высокого окна, замерли, казалось, в нерешительности. Я стоял, все еще держа тонкие, холодные пальцы Софии в своей руке, и чувствовал, как по ее запястью бегут частые, судорожные пульсации. Она не отнимала руки, но все ее существо было одним большим вопросом, воплем недоумения и потрясения.