Я не дал ей ответить. Сделал один шаг вперед, из тени в полосу света. Всего один шаг. Но сделал его так, как делал на аудиенциях, когда нужно было приковать к себе внимание всего зала.
— Дело, граф, действительно решенное, — сказал я тихо, но мой голос заполнил собой все пространство, вытеснив его грубый рык. — Но не в вашу пользу.
Левашов опешил на секунду, но его наглость быстро взяла верх.
— А ты кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — он окинул меня презрительным взглядом с ног до головы. — Убирайся, пока цел. Не видишь, у нас семейный разговор. Эй, те, что у дверей! Выведите его отсюда, да плетей с десяток всыпьте, чтоб надолго запомнил, как переходить дорогу графу Левашову!
Владимир за его спиной неуверенно хихикнул.
Я улыбнулся. Той самой улыбкой, что видела София, но теперь в ней была не купеческая хитринка, а холодная сталь императорской власти.
— Мой разговор с баронессой и ее внучкой — тоже семейный, — ответил я. — Более того, личный. А вы мне мешаете.
Левашов покраснел от злости.
— Да я тебя… — он сделал угрожающий шаг ко мне, но тут его сын, чье лицо внезапно вытянулось и побелело, схватил отца за рукав.
— Отец… — прошептал он, и в его голосе был такой ужас, что Левашов обернулся. — Отец, остановись… Посмотри на него…
Владимир Левашов, в отличие от своего тупого родителя, бывал при дворе в Новгороде. Он видел меня. Возможно, лишь мельком, на каком-нибудь параде или приеме, но видел. И сейчас, в полумраке бедной гостиной, его память, подстегиваемая страхом, наконец, сработала…
Глава 17
Левашов-старший вгляделся в меня пристальнее. Но теперь он увидел не одежду, а осанку. Не лицо, а взгляд. Взгляд хозяина. Его собственное наглое лицо начало медленно менять выражение. Уверенность сменилась недоумением, потом растущим, леденящим душу узнаванием. Он отшатнулся, будто увидел призрак.
— Ваше… Ваше Императорское Величество… — выдохнул он, и его голос стал тонким, визгливым.
Левашов рухнул на колени, дергая за рукав ошеломленного сына, который с секундным запозданием последовал его примеру, ударив коленями о каменный пол.
В комнате снова воцарилась тишина, но теперь иного свойства. Тишина благоговейного, панического ужаса.
Я молча смотрел на них, на этих двух ничтожеств, распластавшихся передо мной. Все мое нутро презирало их. Они были частью презираемой мной системы, тем сором, что всплывает наверх при любом дворе, паразитами, пьющими соки из тех, кто слабее.
— Встаньте, — сказал я с ледяным спокойствием. — Вы пачкаете пол.
Они поднялись, не смея поднять на меня глаз. Левашов-старший дрожал мелкой дрожью.