Великий визирь Хаджи-паша. Мозг и воля, стоявшие за троном Махмуда. Именно он, подкупленный золотом Тройственного союза, годами склонял султана к союзу против России. Именно он убедил его в необходимости этой войны. И теперь, когда султан мертв, а послы исчезли, именно он оставался той осью, вокруг которой могла снова собраться вся эта прогнившая конструкция.
Он был умным, хитрым и беспринципным. Он мог запутать следствие. Мог найти козлов отпущения. Мог, пойдя на уступки Нормандской империи или Саксонии, убедить их в том, что Фракия действовала в одиночку. Он мог, используя свой авторитет и оставшиеся связи, стабилизировать ситуацию и, в конечном счете, все равно толкнуть Османскую империю в войну. Деньги-то были получены. И их, по мнению его хозяев, следовало отрабатывать. Кровью русских солдат.
Он был ахиллесовой пятой этого шаткого альянса. И пока он дышал, угроза для России не была устранена до конца. Она была просто отложена. Поэтому он должен был умереть.
Времени было в обрез. Город сжимался, как пружина. Уже к вечеру, я был уверен, начнутся облавы. Шок быстро пройдет. Янычары и тайная полиция будут хватать всех подряд — подозрительных иностранцев, политических противников визиря, случайных прохожих. У меня, с моей последней шаткой личиной османского бедняка, долго скрываться бы не получилось. Значит, надо было действовать быстро. Сегодня же. Пока хаос был в силе, пока визирь, запершийся в своем дворце, чувствовал себя в относительной безопасности.
Я дождался ночи, спрятавшись в каком-то подвале, где единственными свидетелями моего присутствия были крысы. Не той бархатной, ароматной ночи, что была накануне, а ночи тревожной, густой, наполненной отдаленными криками, звоном оружия и заревом пожаров где-то в европейском квартале. Город пожирал сам себя. Идеальное прикрытие.
Я вышел в темный, вонючий дворик за своим убежищем. Здесь, в этом кармане абсолютной нищеты, меня никто не мог увидеть. Я закрыл глаза, отринув остатки усталости, боль в не до конца заживших ранах, тяжесть всего увиденного и содеянного. Я сосредоточился на силе. На той дикой, древней мощи, что была моим наследием.
На этот раз я не просто призвал дух. Я отдался ему целиком. Это был не просто образ. Полное превращение. Кости с хрустом изменили свою структуру, тело сжалось, покрылось перьями, лицо вытянулось в жестокий клюв. Руки стали могучими крыльями, а глаза — зоркими, как телескопы, способными разглядеть мышь за версту в кромешной тьме.
Огромный орел, темный, как сама ночь, с глазами, полыхающими холодным янтарным огнем, расправил крылья и бесшумно взмыл в задымленное небо Стамбула.