Мы прошли к фуршетному столу, ломящемуся от изысканных, но чуждых моему вкусу блюд. Я взял себе что-то, демонстративно попробовал.
— Вкусно, — заметил я для протокола.
Вега стояла рядом, не притрагиваясь ни к еде, ни к напиткам. Она старательно отыгрывала роль моей телохранительницы.
Затем начались танцы. Под звуки тихой, мелодичной музыки, напоминающей перезвон фарфоровых колокольчиков, я пригласил Вегу. Она посмотрела на меня так, словно я предложил ей прогуляться по раскаленным углям.
— Я не умею танцевать эти….
— А я и не прошу, — улыбнулся я. — Просто постой со мной. Покажи им, что мы не боимся быть в центре их внимания.
И мы «протанцевали». Вернее, мы медленно двигались по залу, и я чувствовал, что каждое ее движение отточено и продумано, как в бою. Она не смотрела по сторонам — сканировала пространство, как радар, отмечая выходы, потенциальные угрозы, руки мужчин, лежащие слишком близко к скрытым под церемониальными халатами ножнам.
И вот, когда нервы у гостей были уже достаточно натянуты, а я начал по-настоящему получать удовольствие от этой нелепой ситуации, к нам подошел посол Ли Цзянь. На его лице играла подобострастная улыбка, но глаза оставались холодными и внимательными.
— Надеюсь, вы наслаждаетесь вечером, Ваше Величество? — начал он с сладковатой вежливостью.
— Невероятно, — ответил я с той же фальшивой теплотой. — Ваше гостеприимство выше всяких похвал.
Он кивнул, сделал глоток из своего крошечного фарфорового стаканчика, и затем его голос прозвучал чуть тише, но так, чтобы окружающие, затаив дыхание, могли расслышать:
— У меня, как у человека, искренне интересующегося судьбой вашей великой страны, возник один вопрос. Надеюсь, вы не сочтете его бестактным.
Зал затих. Музыка словно умерла сама собой. Все взгляды снова были прикованы к нам. Я почувствовал, как рука Веги на моей мгновенно сжалась.
— Конечно, господин посол. Спрашивайте. Если это не государственная тайна, я постараюсь на него ответить.
Он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли тепла.
— О, уверяю вас, ничего такого. А правда ли, Ваше Величество, — начал он, и каждое его слово падало в гробовую тишину, как камень в колодец, — что боги отвернулись от вашей страны и более не сдерживают разрывы из Дзикоку, то есть, Нави по-вашему?
Я не дрогнул, но внутри все во мне застыло и заострилось, как клинок.
— И что страна погрузилась в хаос, — продолжал он с той же сладкой ядовитостью, — а вас, простите за прямоту, за глаза называют безбожником?
Прозвучало это подчеркнуто вежливо, но каждый в зале понял — это был вызов. Прямой, как удар копья. Он усомнился не просто в моей личной вере. Он усомнился в силе, в стабильности, в самой божественной санкции на правление моей страны. Он намекал, что Россия — это корабль без руля и ветрил, дрейфующий в бушующем море хаоса, которым я, безбожник, не в силах управлять.