Я отодвинул стул, собираясь подняться.
— А сейчас мне пора. Чую, Разумовский уже рвет и мечет, не имея от меня вестей. Империя без императора — как корабль без руля, к сожалению.
— Уже уходишь? — вскрикнула София, вскакивая с места.
В ее голосе прозвучала такая искренняя, почти отчаянная нота, что я остановился. Она подошла ко мне ближе, и я почувствовал легкий, тонкий аромат полевых цветов, исходящий от нее.
— А можно… ты… задержишься еще хотя бы на часок? — попросила она, и снова румянец залил ее щеки, но взгляд не отвела. — Мне нужно с тобой поговорить. И кое-что рассказать. Наедине.
— София! — это был уже не просто испуг, а настоящий ультиматум в голосе Наны. Ее глаза сверкнули гневом и страхом.
Но София, не оборачиваясь, ответила с неожиданной для ее хрупкости твердостью:
— Я знаю, что делаю, бабушка. Поверь мне.
Они стояли друг напротив друга — старая аристократка, чья жизнь была подчинена кодексу условностей, и ее внучка, которая только что одним предложением перечеркнула большинство из них. И в этой тихой схватке двух поколений побеждала юная решимость.
Я посмотрел на Софию, на ее горящие глаза, на сжатые в кулачки руки, на ту смесь страха и отваги, что читалась в каждом ее жесте. И почувствовал, как что-то внутри меня отзывается на этот безрассудный вызов судьбе.
— Можно, — улыбнулся я, на этот раз по-настоящему, чувствуя, как странная легкость наполняет меня. — Почему бы и нет? Разумовский подождет. Угроза всеобщему миру от пары часов не станет критичней.
— Тогда пройдем в сад, — быстро сказала София, и ее лицо озарилось облегчением и счастьем. — Там будет удобней.
И, не дав мне опомниться, она подхватила меня за руку — уже не с церемонной учтивостью, а с порывистой, живой непосредственностью — и повела через гостиную, мимо окаменевшей Наны, через небольшой холл и распахнутую дверь прямо во внутренний дворик.
Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, густой и пьянящий. Пахло влажной землей, цветущим жасмином и тем самым виноградом, что заплел собой старую, каменную беседку в дальнем углу сада. Луна, круглая и яркая, заливала все серебристым светом, превращая руины в декорации к волшебной пьесе. Где-то трещали цикады.
София, не отпуская моей руки, почти бегом тянула меня по узкой, заросшей травой дорожке к той самой беседке. Ее пальцы были горячими и чуть влажными от волнения. Я позволял ей вести себя, чувствуя себя не императором, а мальчишкой, кравшимся на тайное свидание. Это было странно. И безумно приятно, и так бодрило.
Мы скрылись под сенью виноградной лозы, в густую, романтическую тень. Сквозь листья и тяжелые гроздья будущего вина пробивались лунные блики, рисуя на ее лице причудливые узоры. Она, наконец, отпустила мою руку, отшатнулась на шаг, словно испугавшись собственной дерзости, и глубоко вздохнула, глядя на меня в темноте своими огромными, сияющими в полумраке глазами.