На следующее же утро я первым делом побежала к гинекологу. Сердце замирало от животного ужаса. Я ведь знала, что у меня стоит спираль, а беременность в таком случае несёт огромный риск выкидыша или внематочной.
Доктор, седой и очень деликатный итальянец, выслушал Андрея, который выступал переводчиком, уложил меня на кушетку и сделал УЗИ. А потом подтвердил: чудо действительно произошло. Беременность маточная, срок крошечный, но плодное яйцо закрепилось.
— Нам нужно немедленно удалить спираль, синьора Анна, — перевел мне Андрей слова врача. — Оставлять ее слишком опасно для ребенка, это может спровоцировать прерывание. При удалении тоже есть риски, но так шансов сохранить беременность гораздо больше.
Я тогда вцепилась в подлокотники гинекологического кресла так, что побелели костяшки. Закрыла глаза и просто шептала про себя имя Влада, прося его помочь нам. Врач сделал всё ювелирно. Буквально пара неприятных минут и источник угрозы был устранен.
— Вам очень повезло, синьора, — сказал доктор на прощание. — Самое страшное позади. Теперь вам нужен только покой.
Покой. Какое смешное слово для той, чья душа навсегда осталась на российском горном серпантине. Но я пообещала себе, что ради этой крошечной точки на мониторе УЗИ я научусь дышать заново.
И моя новая жизнь завертелась с пугающей скоростью. Андрей таскал меня за собой по инстанциям, словно послушную куклу. Мы получали карточку резидента, подписывали бесконечные кипы бумаг, открывали счет в местном банке, прикреплялись к поликлинике, оплачивали интенсивные курсы итальянского языка. Эта сумасшедшая бюрократическая карусель стала моим спасением.
Потому что тогда больше всего на свете мне хотелось лежать, обняв подушку, и безнадёжно выть.
Лера
Я избегаю общения с соотечественниками, но иногда мне так не хватает общения на русском языке. Очень скучаю по маме. А больше всего скучаю по Владу.
Мне до одури жаль, что у меня нет ни одной его фотографии. Хоть самой маленькой, помятой, пусть даже отвратительного качества. Чтобы разговаривать с ней, как чокнутая.
Ведь нет ни могилы, куда я бы могла прийти, ни даже его свитера, чтобы уткнуться и порыдать, вдыхая знакомый запах.
Нет, конечно его лицо я никогда не забуду. Оно высечено на моей подкорке, вырезано острым резцом на моей душе.
Я помню всё до маниакальных, болезненных мелочей. Жесткий контур его скул. Угрюмую складку между бровей. И особенно, цвет его глаз. Эти дымчатые омуты, меняющие свой цвет в зависимости от настроения, навсегда вытравлены на моей сетчатке. Каждая его черточка отпечаталась во мне так глубоко, что, закрывая глаза, я могу очертить его профиль в темноте, словно слепая, читающая по Брайлю.