В пять утра Менендес не выдержал.
Когда в трубке раздался голос начальника штаба армии, орущего, что движение поездов к чёртовой матери парализовано, что в Саламанке стоят составы с боеприпасами, Менендес окончательно понял — пора!
Получив доклад от командира сапёров, что мост, похоже, цел, но требуется дополнительная проверка, он наорал на ни в чём не повинного капитана и душевно шваркнул трубку на рычаг.
Хуян Мендес взял бутылку, плеснул в стакан, залпом выпил, морщась от крепкого привкуса.
Поставив стакан на стол, он потер красные глаза, затем махнул рукой в сторону дежурного офицера:
— Отстучите по телеграфу: Дорога в порядке. Пусть пускают поезда.
Мост устоял. А значит, ему всё-таки повезло.
Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.
Обсудив озвученный Лёхой план, сотоварищи стали готовиться в меру сил и возможностей.
В силу ограниченной подвижности Илью затолкали в кабину Шторьха вручив ему пулемет и коробку с патронами.
На скулёж Старинова, что он спарится сидеть в этой консервной банке в такую жару, наш авиационный специалист не колеблясь предложил его тут бросить, а лучше сразу и пристрелить, что бы не мучился.
— Времени заталкивать одноногого капитана Флинта в аэроплан точно не будет! —
— Капитан Флинт был одноглазым! — поправил нашего специалиста Старинов.
— Одноглазым говоришь! — уставился на него Лёха с жуткой ухмылкой.
— Э! Э! Хренов ты это брось! Не надо на меня так пристально смотреть!
Изрядно помудохавшись, Лёха снял правую дверь, и теперь пулемёт имени Хайрема Максима в исполнении товарища Токарева грозно уставился своим стволом за пределы самолётика.
— Будешь стрелять, главное не попади сюда — наш герой ткнул в подкосы крыла, — А то крылья сложатся и мы точно скопытимся куда нибудь.
Таким образом наш попаданец автоматически стал главной действующей диверсионной единицей.
Он напряжённо вглядывался в унылую окружающую его действительность. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать ночную прохладу, и тени начали укорачиваться. День вступал в свои права, а это означало, что с каждой минутой оставаться здесь становилось всё рискованней.
— Ты говоришь, вчера первый состав прошёл в восемь? — Лёха покосился на Илью, который сидел в кабине самолётика, привалившись спиной к противоположному борту и гладя ноющую ногу.
— Угу, — хрипло отозвался Старинов, поднимая усталые глаза. — Четыре состава. Первый в восемь, потом один в четырнадцать, перед обедом, ещё один вечером, в восемнадцать тридцать и последний уже почти после заката, в двадцать три.