Наши к этому моменту успели залечь все, поэтому, когда наступила тишина, я поднялся из кустов:
— Свои! Подъем, бойцы!
Пленные начали приподниматься. Тот, что был ближе к нам — мужик лет тридцати, с щетиной по подбородок — сел на землю. Посмотрел на меня. Глаза у него были пустые — не от страха, от того, что он уже ничего не ждал.
— Старший по званию? — спросил я.
— Ты кто? — спросил мужик.
— Лейтенант Костин! — почти одновременно ответил из середины колонны.
— Русский, — ответил я мужику.
Его лицо начало меняться, он поднес к нему дрожащие руки, всхлипнул и заплакал. Из кустов и с холмов появлялся наш отряд, сражу же начав собирать с румынов трофеи, а из колонны вышел сухощавый усталый парень лет двадцати двух в оборванной гимнастерке без знаков различия.
— Костин, Гена, — представился он.
— Сержант Сидорин, — козырнул я. — Вася. Извините, товарищ лейтенант, командование передать не могу.
— Какое там «командование», — отмахнулся он и после паузы добавил. — Спасибо, мужики.
— Сколько вас?
— Двадцать вос… — он посмотрел вперед, где на дороге лежал мертвый наш. — … Двадцать семь.
Прохоров спустился с холма и смотрел на убитого, положив пулемет на плечо.
— Успокой, собери и проинструктируй бойцов, — велел я Костину. — Скоро уходим, — направился к Прохорову.
— А куда? — спросил меня в спину лейтенант.
В самом деле — куда? Ладно, по мере поступления.
— Потом! — махнул Костину рукой.
Шагая мимо колонны, ловил на себе радостные, заплаканные, прощупывающие и смущенные взгляды:
— После войны к каждому в гости приеду, за благодарностью! — громко заявил я.
Реакция — смешанная, но оживленная.
— Бойцы, ко мне! — пролетела над колонной команда Костина.
Я подошел к Прохорову.
— Молодой, — кивнул он на мертвеца.
Русый парень лежал лицом вверх и смотрел в небо карими глазами. Вместо груди — месиво из гимнастерки, костей и мяса. Кровь вязко и медленно текла по дорожной пыли.
— Молодой, — кивнул я. — Жалко. Не повезло.
— Не повезло, — тихо, задумчиво, повторил Прохоров.
— Ты эта, сынок, — подошел к нам довольный Ефимыч, попыхивая самокруткой. — О херне не думай. Война, — он затянулся и выдохнул. — Всякое на ней бывает.
Двадцать семь человек. Пара легко раненых и кое-как подлеченных румынами — мы промыли им раны самогонкой под грустным взглядом Ефимыча. Четверо — без сапог, в обмотках. Теперь сапоги есть, с врагов, но ноги убиты. Я смотрел на эту толпу и думал. Мы не дотащим всех до Одессы. Это просто нереально. Даже если разделимся, даже если кого-то понесём.
С другой стороны — оставить их тут, в тылу — значит вернуть в плен или хуже. Я зажмурился. Нет хорошего решения. То, что я сейчас сделаю — единственный возможный вариант.