— Спасибо, дед.
— Не за что. Своих я доведу всегда, — он сплюнул на пожухлую, выцветшую траву.
— Нам бы в баньку, — попросился я.
— В баньку вам надо, — ухмыльнулся дед. — А то на чертей лесных похожи. Воды натаскать придется.
— Спасибо, — поблагодарил я.
— Но отработать придется, — добавил дед. — Себе-то я дров наколол, а вы — вон к той хате идите. Там друг мой живет, сам колоть не может уже. Бабка моя к нему ходит, помогает, но дрова я колол. Сегодня не успею — собираться надо.
— Сделаем.
К полудню мы с Журавлёвым перекололи все, что нашлось во дворе друга Ефимыча. Прохоров натаскал воды в баню и остался приглядывать за дорогой — мало ли. Закончив, перекусили трофеями, не забыв поделиться с хозяином дома. Он с палочкой сходил куда-то вглубь хаты и выдал нам неоговоренную награду — фляжку с самогоном. Я ее тут же убрал поглубже — пригодится, но уж точно не пить.
Баня Ефимыча тем временем нагрелась, и мы по очереди смыли с себя многодневный слой грязи, пота и крови. Сразу же расхотелось куда-то идти, хотелось сидеть на завалинке, глядя в никуда и просто отдыхать. Нельзя, но мы все равно грустно смотрели на то, с какой скоростью Ефимыч закинул в свою котомку кусок сала, краюху хлеба и пяток картофелин:
— На вас не беру, вы молодые.
Да, добывать умеем.
Лесом мы шли до сумерек. Дед знал пути, которых нет на карте — звериные тропы, охотничьи переходы. Шли быстрее, чем сами по компасу. К темноте мы прошли километров двадцать.
В одном месте дед остановился. Поднял руку.
— Слышишь?
Я прислушался. Где-то впереди, в лесу — что-то. Не голоса, не шум. Слабый звук — металл о металл, ритмично.
— Кто-то идёт.
— Не идут — стучат.
— Где?
— На поляне впереди. Метров за двести. Маленькая поляна, я её знаю — сам там костры жёг. Подойдём?
— Тихо.
Мы пошли. Прохоров с пулеметом — на изготовку. Мы с Журавлевым — с винтовками. Дед свою старенькую одностволку даже с плеча снимать не стал — от его дроби на таком расстоянии толку мало.
Метров за пятьдесят я поднял руку и лег. Журавлёв пополз вперёд, я — за ним. Прохоров — сзади, прикрывал. На поляне — двое. Сидели у небольшого костра. Один — в гимнастёрке без шинели, в сапогах, ремонтировал что-то — то ли подмётку, то ли пряжку, постукивал камнем. Второй — в шинели, лежал у дерева, прикрыв глаза. У осваивающего первобытное орудия труда рядом — мосинка. У лежащего рядом — ППД.
— Наши, — тихо сказал я.
— Точно?
— Гимнастёрки, форма. Не румыны.
— Может, дезертиры.
— Может. Но скорее — окруженцы. Если б дезертиры — сидели бы тише, костёр не разжигали.