Это была первая стратегическая мысль за два часа. Я её отметил мысленной галочкой. Стратегия должна быть, иначе любая тактика бессмысленна.
Дальше я подумал конечно же про спецслужбы. Сидорин детдомовский — это отлично. Воспитатели детского дома и друзья, если их зачем-то решат опросить особисты, расскажут про другого Сидорина. Того, который жил мирной жизнью и рос на их глазах. В рамках разумного перемены можно объяснять войной и контузией. Нормально. Так, что во мне есть такого, чего не может иметь оригинальный Сидорин? Опыт жизни в капитализме сидения в интернете — само собой, но речь не о них. Английский знаю неплохо. Здесь он бесполезен, поэтому знание прячем подальше и не достаем.
Проблема таким образом только с сослуживцами. Гарик. Шурка. Какой-то раненный Рубцов — кстати, не он ли со мной едет? Старшина еще есть, однажды придется столкнуться. Ну и выше — комвзвода, ротный и так далее. Ах да, ПОЛИТРУК!
Мысль о политруке заставила меня запоздало поблагодарить Леху из прошлой жизни — он о своем коммунизме нам все уши прожужжал, и я в этом времени вполне могу прослыть отличником политической подготовки.
В новом коллективе мне предстояло быть тем, кого только что контузило, кто многое забыл, кто учится заново. Это удобная маска. Под этой маской можно прятать всё незнание столько, сколько получится.
Я начал прокручивать в голове, что в первую очередь нужно вспомнить.
Имена. Лица. Звания. Кто кому подчиняется. Где взвод стоит. Где рота. Где полк. Какая обстановка на нашем участке. Какие задачи. Кто командир отделения, кто командир взвода. Старшина и политрук. Внезапно — САМАЯ ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ: ни в коем случае не привлекать внимания особистов. Светиться — очень осторожно. Инициативу проявлять только там, где без этого никак. В беседы вступать «вторым номером» и тем более не толкать больших геополитических лекций с высоты (или из ямы, тут кому что ближе) XXI века — для этого здесь политрук и существует.
Подвода ехала уже минут двадцать. Лошадь устала, шла шагом. Возчик иногда чмокал и хлопал её вожжой по крупу, но без усердия. Раненый под шинелью застонал и затих. Я повернул голову — посмотреть на него. Из-под шинели торчал рукав, а из рукава — кисть. Кисть была серо-белая, и пальцы были согнуты не по-живому.
— Товарищ санитар! — окликнул я.
Обернувшись, он с тихим, как будто машинальным, матом запрыгнул в «кузов», снял с раненного шинель. «Посекло» знатно — вместо левой руки сплошное месиво, кое-как перетянутое жгутом. Санитар начал делать непрямой массаж сердца, а я со своими курсами первой экстренной помощи совсем не мог помочь. Странно — мне как личности эта сцена неприятна, не более, а вот тело реагирует по-другому.