Сорок первый. Лето. Юг. Чапаевская. Окоп.
Одесса.
Я медленно опустился обратно на дно окопа. Ноги ослабли, но не от страха, а от понимания.
Летом сорок первого я родился второй раз. Рядовым Чапаевской дивизии. В теле детдомовского пацана с прочерком вместо родителей.
Я сидел в окопе и дышал. Вдох — задержка — выдох.
Где-то снова стукнула лопата о землю. Прозвенела уздечка. Кто-то позвал тонким, не успевшим окрепнуть голосом:
— Сидорин! Васька! Ты где?
Я открыл глаза и поднялся на ноги — меня зовут.
Звал меня на удивление молодой пацан — лет шестнадцать на вид. Тощий, с длинной шеей, в гимнастёрке на размер больше, и эта гимнастёрка висела на нём, как на вешалке. Он соскочил в окоп прямо ко мне, и от резкого движения у меня снова поплыло в голове.
— Васька, ты че стоишь? Гарик сказал, тебе плохо. Тебе же в санчасть надо! Пошли, старшина распорядился.
— Наверно надо, — согласился я.
Спорить не было ни сил, ни смысла. Санчасть — это медицинский осмотр. Медицинский осмотр — это когда лежишь на спине, не двигаешься и слушаешь, как незнакомые люди обсуждают непонятные вещи. Непонятные, но важные настолько, что дальше как будто и некуда. Это меня устраивало. Мне нужно было время, чтобы осмотреться и подумать, и ничего лучше носилок для этого было не придумать.
— Идти можешь?
— Попробую.
Пацан подставил мне плечо. Я положил руку — осторожно, не наваливаясь. Он был тощий, но жилистый, и держал крепко. От него пахло махоркой. Не курил бы ты, вредно очень, но я тебе не отец, а поклажа.
Мы пошли по окопу.
Окоп вилял, и идти было неудобно. Я переставлял ноги аккуратно, прислушиваясь к голове — не закружится ли. Голова держалась. Вроде невелика разница в возрасте между старым и новым телами, но это как будто было готово прощать больше.
— Странно идешь как-то, — заметил пацан через несколько шагов.
— Как? — спросил я.
— Как-то… — он замялся. — Не так. Блин, че это я — тебя же контузило.
Я молча шёл дальше.
Я молчал и шел. Контузия — это очень удобно.
Окоп закончился неглубоким ходом сообщения. Последний вывел нас к небольшой ложбине в тылу позиции. В ложбине стояли две подводы. У подвод курили двое, один в помятой, потемневшей от пота форме, другой — в белом халате поверх рубахи. Санитар.
— Этого вот, Сидорина, контузило! — крикнул и помахал свободной рукой мой провожатый.
Санитар смерил нас равнодушным взглядом. Профессиональная деформация.
— Сам идет — это хорошо. Давай сюда лезь, — указал на подводу.
Паренек помог, и я стал соседом кого-то накрытого шинелью и тяжело дышащего. Места хватает — хорошо, раненного двигать не придется. Я сел у бортика и посмотрел на лошадь. Плохо ей — кости через рыжую шкуру проступают.