Выбросив окурок, санитар полез на подводу, отдав команду пропотевшему вознице:
— Поехали.
Подвода тронулась.
Я оглянулся на провожатого. Он стоял у края ложбины и махал рукой. Так, как машут младшие братья, когда не уверены, увидят ли тебя ещё, но стараются не расстраиваться раньше времени. Ощутив внезапный порыв, я спросил:
— Тебя как звать?
Удивившись, он ответил:
— Ты че? Шурка же! Тебя совсем приложило?
— Совсем! — подтвердил я.
Он рассмеялся — резко, по-мальчишески — и помахал ещё раз. Подвода повернула за пригорок. Шурка пропал. Вознице с санитаром не было до меня дела, раненому — тем более, поэтому я как бы остался один. Можно подумать.
Подвода тряслась по сухой земле. Колёса скрипели. Я сидел у бортика и смотрел. Небо было всё то же — синее, без единого облачка. Высоко прошли две точки, я их сначала принял за птиц, потом понял — самолёты. Шли парой, с запада на восток. На таком расстоянии силуэт было не опознать, но, полагаю, не наши — в начале войны Люфтваффе в воздухе доминировали так, что я пожалел, что со мной не перенесся «Панцирь» с бесконечным боезапасом.
Ладно, о важном надо думать. Итак!
Я теперь рядовой Сидорин Василий Кузьмич, девятнадцать лет отроду. Тело контужено, движения нечеткие, но на первый взгляд я здоров и неплохо сложен — руки жилистые, привыкли работать. Не так, как привык я, но это поправимо. Из инвентаря — гимнастерка, каска и книжка красноармейца в нагрудном кармане. Оружие? В окопе оружие, и это — косяк. Возможно, простят в честь контузии, но посеять оружие — худшее, что может сделать боец.
Теперь — о том, что происходит и будет происходить в будущем.
Я — в Чапаевской дивизии. Тридцать первый Пугачёвский имени Фурманова стрелковый полк. Под Одессой. Сорок первый год, лето — судя по жаре, по тому, что степь жёлтая, по тому, что обстрелы уже идут, но город ещё не оставлен. Значит, август или сентябрь, скорее август. Хейнкель в небе говорил мне о том же — немецкая авиация ещё ходит над этими полями свободно, без сопротивления, и значит, боёв за Одессу осталось до эвакуации недели и месяцы, а не дни.
Что я знаю про оборону Одессы?
Я полез в память, но память была дырявая. Помню, что воевать придется в основном с румынами. Помнил, что осада будет долгая. Помнил, что Севастополь держался дольше, до сорок второго. Помнил, что Чапаевская в Севастополе погибла.
Погибать я не хочу, и мне не стыдно в этом признаться. Я не героя контракт подписывал, а обычный. Я на войну шел работать, и работал хорошо, на совесть. Не против продолжить здесь. Контракт был с другой формой Родины, но — был, и я не помню, чтобы увольнялся в запас. Но героически умирать… Не моё. Варианта у меня два. Первый — хитрожопый: сделать так, чтобы меня естественным образом перевели из Чапаевской в другую. Вариант второй, кажущийся настолько правильным, что я даже морщусь — остаться в Чапаевской, выжить, и сделать так, чтобы выжил не только я.