К счастью, больше растяжки не лопались. Матвей орудовал вентилями, нагнетая горячий воздух в уцелевшие баллонеты; Осадчий, закончив возиться с сетью, залез выше, к самой оболочке и принялся крепить взамен лопнувших растяжек два троса. Замена получилась неважная — приходилось через каждые два-три часа снова залезать наверх и подтягивать разболтавшиеся эрзац-растяжки, закручивая их при помощи железного стержня.
Корпус «Капитана Немо», лишившись сразу двух баллонетов, «распиравших» его изнутри, в значительной степени утратил правильные очертания. Обшивка колыхалась, шла волнами, огромное веретено то и дело изгибалось, отчего опасно скрипели растяжки и арборитовые «рёбра». Из двух вертикальных рулей один перестал действовать вовсе, второй лишь немного отклонялся вниз и ещё меньше, всего на десять-двенадцать градусов — вверх. Пострадал и единственный горизонтальный руль: перекошенные конструкции намертво заклинили штуртросы, лишив воздухоплавателей возможности корректировать курс. Матвей, правда, обещал наладить управление при помощи пропеллеров, давая обороты то на один, то на другой — но по тому, как тревожно блестели его глаза, как часто и нервно он облизывал пересохшие губы, остальные поняли, что молодой человек вовсе не так уверен в успехе, как старается показать.
Шассёр единственный из всех не принимал участия в аврале. После того, как литератор кое-как забинтовал ему изувеченное лицо, Осадчий влил в механика один за другим два стакана рома и уложил в каюте спать, посулив, когда очнётся, собственноручно зашить рану.
— Будешь, братец, щеголять шрамом, как каналья Бёртон, чтоб ему в аду было погорячее! — жизнерадостно посулил он. — Ничего, глаза целы, а что бабы от рожи твоей траченой будут шарахаться — так оно и не беда. Вот вернёмся знаменитостями, во всех газетах про нас пропишут, деньги лопатой грести будешь — тогда любая прибежит с полной готовностью, только пальцем помани!
На следующую ночь барон произвёл астрономические наблюдения, и объявил, что до цели перелёта, побережья Камерунского залива, осталось меньше сотни миль по прямой. «Это ничего, что мы фактически превратились в неуправляемый аэростат. — внушал он спутникам. — Если воздушный поток не изменит направления, нас вынесет туда, куда мы и планировали попасть с самого начала, как вынесло воздушный шар в вашем, мсье Верн, романе — с чем я всех нас поздравляю!..»
Воздухоплаватели встретили эту новость дружными рукоплесканиями. Жюль Верн, эмоциональный, как любой уроженец La Belle France, заявил, что откупорит бутылку наилучшего арманьяка (Шато Равиньян, непрерывная перегонка в медном аламбике, двенадцать лет выдержки!), которую берёг как раз для такого случая — и продемонстрировал заветную бутыль, извлечённую из саквояжа. Остальные, мало что понявшие из объяснений литератора по поводу превосходных качеств напитка, снова зааплодировали, и только Осадчий охладил галльский пыл оратора — недовольно крякнул и заявил, что выпить, конечно, можно, но лучше бы повременить с этим, пока они не увидят океан. «Вы, мусью, бутылочку вашу пока спрячьте, заново достать завсегда успеете. — говорил он литератору. — Как бы не сглазить — еростат-то наш весь в дырьях, и как бы не пришлось плюхаться в джунгли. Там, говорят, полно змей, а я их страсть, как боюсь…»