— Самые знаменитые и богатые, разумеется… — Жюль Верн поморщился. — Как хотите, барон, а убивать таких великолепных зверей ради пустого тщеславия — это недостойно такого человека как вы!
— Ну, шотландец Кеннеди, из вашего романа тоже охотился не только ради пропитания! — отпарировал Греве. Матвей заметил, что слова литератора слегка его обескуражили. — И потом, имею я право на небольшую сумасшедшинку? Нет уж, Матвей, давай-ка снижайся! Раз уж ухлопали мы слона — самолично отпилю бивень…
— Что ж, раз уж слона мы всё равно ухлопали… — литератор пожал плечами. — Пилите, что с вами поделать! А я, и правда, раздобуду вырезку из хобота — надо попробовать, раз уж выпал такой случай!
— А помните, как в вашем романе слон буксирует воздушный шар? — осведомился Греве, убирая дриллинг обратно в чехол. — Жаль, мы не можем произвести такой опыт!
— Насчёт дирижабля знаю, я бы не рискнул… — встрял Матвей, обрадованный переменой темы, не слишком приятной для обоих собеседников. — А как баржи по речкам слоны таскают — это я видел. И не только баржи, но и лодки канонерские, правда, небольшие…
— Это где же вы такое могли видеть, молодой человек? — удивлённо вскинулся писатель, и Матвей, сообразив, что едва не сболтнул лишнего, забормотал что-то об картинках к очерку о бирманской, кажется, кампании, который ему довелось прочитать в «Ниве». А ведь юноша сказал чистую правду — он собственными глазами видел, как слоны таскают по речкам и ручьям барки с солдатамии даже речные канонерки с пушками и митральезами! Дело в Индокитае; канонерки были французские, как и солдаты в барках — а сам Матвей вместе с другим членом команды «Капитана Немо», унтером Осадчим, делали всё, чтобы превратить их жизнь в сущий кошмар. Жюль Верн же — француз, и это его соотечественников они укладывали тогда в болотистую, почву провинции Тонкин. А раз так — зачем лишний раз расстраивать хорошего человека?
в которой джентльмен из Кэпхэма избавляется от мешка на голове, Вениамин Остелецкий обсуждает со спутником ближайшие планы, а тот рассуждает о некоторых особенностях африканских наречий.
— Сесть! — распорядился грубый голос. Грубые, твёрдые как дерево ладони надавили на плечи. Колени подкосились — больше от неожиданности, нежели от чужого усилия — и мужчина плюхнулся на стул. Это стало облегчением — пол под ногами ощутимо раскачивался, и сохранять равновесие с завязанными глазами было непросто.
— Пора поговорить с нашим гостем. — сообщил другой голос, в отличие от первого, не грубый, и не вежливый — безликий, никакой. — Снимите с него мешок.