Точнее, спросила — видимо, ее больше всего на свете сейчас почему-то волновала такая ерунда.
— Скажи… А у тебя с этой… — Глаза Елены блеснули в полумраке кабины, — с этой твоей Галкой — точно ничего не было?
— А значит, судари, настало время действовать!
Последние мои слова прозвучали в тишине. Мертвой, гробовой — даже часы на стене на мгновение смолкли. Такая обычно бывает или перед бурей, которая ломает и с корнями рвет вековые сосны в Тайге, или перед сражением. Когда боевая магия только копится в ладонях Одаренных, орудия молчат, первый выстрел еще не сделан, и даже негромкий щелчок карабина на ремне о приклад штуцера кажется раскатом грома.
Впрочем, сейчас так оно и было — нас ждало кое-что покруче сражения или какой-то там бури.
Я обвел глазами людей, стоявших вокруг стола. Обеденный зал Гром-камня никогда не казался мне тесным, но сегодня в нем было не протолкнуться. Стулья сдвинули к стенам, чтобы вместить всех, и те, кому не хватило места, стояли вдоль стен или подпирали плечами дверной косяк.
На столе передо мной лежала карта. Большая, нарисованная от руки на нескольких наспех склеенных листах — Елизаветино и окрестности: дороги, леса, река, село с домами и старым детинцем, который по воле Годунова снова превратился в крепость. Общий план я набросал сам — после пары-тройки полетов над лесом вспомнить очертания улиц было совсем несложно.
Потом кое-что дополнил Сокол, старательно перерисовав ориентиры из блокнота — видимо, туда он заносил все сведения от разведчиков. За ним поработали Седой с сыновьями, а под конец еще и Гусь. Он в свое время ходил в Тайгу через вотчину Зубовых. Давно — но память у парня была отменная, да и художественные способности оказались получше наших. Еще полтора десятка закорючек превратили сомнительного вида линии и каракули в самый настоящий военный документ — грубоватый, зато вполне достоверный и разборчивый.
Достаточно, чтобы понять, с какой стороны ударить.
Я снова оглядел лица вокруг. Все, кого я мог назвать своими людьми, друзьями или хотя бы союзниками, были здесь. Горчаков возвышался над остальными мрачной седой громадиной. Дядя расположился у дальнего края стола, привычно хмурый. Сокол привалился к подоконнику с таким видом, будто его позвали на ужин, а не на военный совет — но наверняка не пропустил ни слова из сказанного. Старик Друцкий — коренастый, как пень, с заплетенной в косицу бородой, закрывал могучим плечом сына — свою темно-рыжую копия помоложе. Жихарь торчал у двери, Аскольд стоял за моим плечом, а Седой с Иваном устроились в углу, поближе к выходу, по привычке держась на почтительном удалении от титулованных господ.