Годунов помолчал. Посмотрел на Горчакова — снизу вверх, старик был выше на полголовы — и ярость в его глазах медленно сменилась чем-то другим. Холодным.
— Вы пожалеете о том, что сделали. Вы оба, — негромко сказал он.
И, не прощаясь, развернулся и зашагал к машине.
Я стоял, сжимая кулаки в карманах пальто, и смотрел, как черный внедорожник разворачивается и уезжает по раскисшей дороге. Остальные тоже стояли — молча, не убирая оружия. Кто-то переглядывался, кто-то глядел вслед машине, но никто не заговорил первым.
— Вольно, — наконец скомандовал Горчаков. Негромко, вполголоса. — По местам.
Гридни разошлись. Не сразу — сначала помедлили, словно ожидая продолжения, но старик махнул рукой, и двор опустел. Стало тихо. Только капель с крыши продолжала звенеть — мерная, равнодушная, будто ничего и не случилось.
И только когда мы остались вдвоем, Горчаков тяжело выдохнул, опуская плечи. И вдруг, поморщившись, прижал правую руку к груди и побледнел.
— Ольгерд Святославович… — Я шагнул к нему. — Вы в порядке?
— Ничего, Игорь. Так, кольнуло — пройдет. — Горчаков убрал руку и выпрямился, но движение вышло медленнее, чем обычно. — Нормально.
Я только сейчас понял, что давно привык считать старика-соседа чем-то постоянным, незыблемым. Могучим и почти вечным богатырем, для которого возраст — лишь дурацкая цифра и седина в бороде и волосах.
А теперь он стоял, чуть ссутулившись, и дышал так, будто пробежал версту. Горчаков смотрел куда-то — не на дорогу, по которой уехал Годунов, а в другую сторону, на деревья вдалеке за углом господского дома. И выражение его лица менялось. Злость уходила, а на ее место приходило что-то другое.
Тревога.
— Елена в лес ушла, — проговорил Горчаков наконец. Медленно, будто через силу. — К обеду вернуться должна была. А не вернулась.
— И часто такое случается?
— Да как бы не каждую неделю. — Горчаков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. — Ты ж ее знаешь. Силки проверить, может, с Астрой оленя гонят. Она и подольше бывало уходила. Но все равно как-то неспокойно мне, Игорь.
Я молча кивнул. Своя вотчина, свой лес — вроде бы не страшно. Но после сегодняшнего…
После сегодняшнего мне тоже стало неспокойно.
— Вот что, Ольгерд Святославович. Вы пока отдохните. А мне выделите сапоги, штуцер и одежду, какую положено. — Я провел ладонями по лацканам пальто. — Не в этом же в лес идти.
Связь натянулась — тонкая, как нить, но уже ощутимая. Вулкан. Огневолк чуял меня и шел навстречу. Нехотя, будто до сих пор обижался за то, что Воскресенский щупал ему бока и заглядывал в пасть.