— Не двигайтесь, Ваше Высочество! Вам…
Потерявший последнюю нить логики мозг отключился окончательно, и я рухнула в непроглядную темноту. Вязкую, беззвучную, ледяную. Иногда меня снова выбрасывало на поверхность к гулу голосов, что жужжал не хуже разворошенного улья. А затем неожиданно все звуки так резко стихли, будто бы и не было их, будто никто и не пытался меня спасти или же попросту сдался.
Я помнила, что со мной случилось и понимала — шансы невелики. Да нет их — не стоило приукрашивать. И я, как и все, прожив жизнь так, как ее прожила, все равно рассчитывала на райские кущи или блаженное небытие, абсолютную пустоту. Однако спустили меня в самый настоящий ад.
Агония длилась вечность. Я уже не могла осознать, то ли тело рвёт на куски, то ли душу. Чужие голоса, совершенно непохожие на те, что были прежде. Картинки жизни, которой я никогда не жила. Чужая боль, ненависть и отчаяние обрушились на меня водопадом и, казалось, я просто растворюсь в этом всём, теряя себя навсегда.
— Матушка, очнитесь…
Впервые услышав слабый дрожащий голос, я приняла его за очередное видение. Однако была рада ему — единственному, что не терзал мое сердце в клочья. Лишь отдался глухой тоской, за которой я вдруг потянулась.
— …прошу вас.
Несмотря на то, что я едва его различала, голос не пропадал, становясь для меня маяком. Тонким следом, по которому было невыносимо сложно идти, обрывая холодные щупальца образов, что тянули обратно.
— Я буду хорошим, буду послушным…
Тихий, совсем ещё юный, детский. Я просто не могла от него отмахнуться. Нет — не хотела. И не потому, что следуя ему, я выбираясь из вязкого болота отчаяния. Мне казалась, что если я не шагну навстречу, моя тьма поглотит и его. Нельзя было допустить подобное. Никак нельзя. Хоть я и не понимала, почему для меня столь важно сохранить нетронутым этот маленький свет.
— Матушка?!.
В один миг все исчезло. Голоса, образы, обрывки непонятных воспоминаний. Стало так тихо и тепло. Я чувствовала как сжимаю чужую ладошку в своей, такую маленькую и хрупкую, что, казалась, легко могу повредить от неосторожности.
— Матушка?..
В этот раз голос заполнил страх, и мне пришлось приложить усилие, чтобы разомкнуть тяжелые веки. Пространство перед глазами плыло, и даже короткие фрагменты комнаты мне казались совершенно незнакомыми.
В полумраке было сложно сориентироваться, но чужой силуэт я различила довольно быстро. За него и зацепился взгляд, помогая собрать себя воедино, за мальчика лет семи с перепуганными аметистовыми глазами.
— Простите! Простите меня… я, — заикался мальчишка, тщетно пытаясь высвободить руку из моей хватки. — Я не хотел вас тревожить, матушка! Простите, что первым после долгого сна вы увидели меня.