— Там, — мальчишка показал рукой на второй этаж деревянной лачуги, — спит! Устал! Поднять якогь!
— Дома хозяин, — удовлетворённо сообщил мне старьёвщик.
Мы приоткрыли хлипкие двери, и я в первый момент из-за темени внутри не разобрал, что такое висит и хрипит в углу. Щукарь оторопел и замер на пороге.
— Да ёж твою медь! — вскрикнул я, бросившись к повисшему на верёвке телу, — помогай!
Я схватил за ноги и приподнял вверх какого-то подростка, который решил закончить свои мучения на этом свете, всунув шею в петлю из бельевой верёвки.
— Что ж делать, что ж делать? — засуетился Щукарь, мотаясь из угла в угол.
— Что делать, что делать, — зло выпалил я, — снимай штаны и прыгай! Нож ищи, нужно верёвку срезать.
Подросток, который ещё секунду назад хрипел, вцепился в мои волосы и стал очень больно их выдёргивать.
— Отцепитесь, — хрипел он, — ненавижу… отстаньте…
— Я сейчас кому-то в ухо дам! Если не прекратите выдёргивать мои волосы! — обругал я неспокойного суицидника, — у меня, между прочим, на голове не парик!
Наконец Щукарь перерезал верёвку и подросток, перестав вырываться, полностью лёг на моё плечо. И он тут же затрясся от тихого плача. Я посмотрел, куда можно уложить тело, но кроме тряпья в углу ничего другого не было. Пришлось отнести подростка на эту грязную и не свежую кучу.
— Это Маришка, — сказал Щукарь, — старшенькая.
— Худая, как пацан, — я погладил чуть слышно подвывающую девушку по голове.
— Мать померла год назад. Отец, наверное, все деньги пропил, — старьёвщик почесал затылок, — вот она и худеет, есть-то нечего. А если бы её булками да парным молоком откармливали, то толстая была бы. А если бы иногда откармливали, а иногда не кормили, то в одних местах было бы толсто, а в других тонко. Тут целая наука…
— Слышь ты, диетолог, за девчонкой присмотри, — сказал я и пошёл на второй этаж, — сейчас выскажу пару ласковых «заботливому» папаше.
— Бесполезно, — махнул рукой Щукарь, — его бы зашить на месяц, а с пьяным какой разговор.
Действительно, разговаривать было не с кем. На втором этаже, в такой же маленькой комнатёнке, в углу на тряпках, лежал в пьяном беспамятстве отец четырёх детей. Тело мужчины было накрыто красным, старым и драным стрелецким кафтаном.
— А он что, из стрельцов? — крикнул я на первый этаж Щукарю.
— Когда два года назад сокращали стрелецкий полк, не все смогли переехать в другие города, — ответил дед, — кто-то подался в корабельные команды, кто-то в бандиты, а кто-то просто спился.
Я заметил на руке бывшего стрельца наколку с якорем. Значит, этот папаша, сначала устроился на корабль, а затем спился, или сделал всё это одновременно. Не вынесла душа перемены сферы деятельности. На первом этаже послышались детские голоса.