— Мы справимся? — я смеюсь, и этот смех звучит истерично даже для меня самой. — Ты вообще пытался со мной поговорить?! Сказать, что что-то не так?!
— И что бы это изменило? — он шагает ко мне, останавливается в паре шагов. Я вижу, как работают мышцы на его скулах, как сжимаются кулаки. — Ты бы стала другой? Я бы стал другим? Нет, Жанна. Некоторые вещи не починить разговорами.
— Какие вещи?! — кричу я ему в лицо. — Скажи мне, какие чёртовы вещи?!
Он молчит. Просто смотрит на меня, и в этом взгляде столько всего — усталость, отчуждение, какая-то горькая решимость.
— Скажи! — я хватаю его за руку и трясу. — Родион, скажи мне! Я имею право знать!
— Ты имеешь право, — соглашается он тихо, высвобождая руку. — Но не сейчас. Сейчас тебе нужно принять это. Принять, что всё кончено.
— Кончено, — я повторяю, и это слово колом застревает в горле, царапает изнутри. — Просто так? Ты решил, и всё кончено?
— Да, — он кивает. — Просто так.
Я отступаю назад, спиной натыкаюсь на столешницу. Руки машинально цепляются за её край, каблуки скребут по полу.
— А дети? — спрашиваю я, и мой голос дрожит так сильно, что слова едва складываются в предложение. — Ярослав? Дарьяна? Ты вообще думал о них, когда всё это планировал?
Я вижу, как он напрягается. Челюсть сжимается, скулы выступают острее. Пальцы, лежащие на столе, сжимаются в кулаки, а потом медленно разжимаются. Что-то мелькает в его глазах — боль? Сожаление? А может, просто раздражение от моего вопроса? Но он быстро прячет это за привычной маской невозмутимости, за этой чёртовой бронёй, которую он научился носить так умело.
— Конечно, думал, — говорит он ровным, почти деловым тоном. — Думаю до сих пор. Они останутся с тобой. Я буду помогать финансово, видеться по выходным, в праздники. Заберу их на каникулы, если захотят. Всё будет цивилизованно. Они ни в чём не будут нуждаться.
Цивилизованно. Это слово звучит как пощёчина.
— Цивилизованно, — повторяю я медленно, качая головой. Смех вырывается из груди — истеричный, граничащий с рыданием. — Ты разрушаешь нашу семью на куски, ломаешь жизнь двоим детям, и говоришь про цивилизованность? Про финансовую помощь и выходные дни? Ты вообще слышишь себя, Родион? Ты слышишь, какую чушь ты несёшь?
Он вздыхает — долго, устало. Проводит ладонями по лицу, трёт глаза, будто пытается стереть усталость. И я вижу — действительно вижу — как он устал. Измотан. Глаза покраснели, под ними тёмные круги, которых раньше не было. Плечи опущены. Он словно несёт на себе тяжесть, которую я не могу разглядеть.
Но от чего он устал? От меня? От этого разговора? От необходимости объяснять, почему он рушит всё, что мы строили десять лет? Или от всей нашей жизни — от притворства, от лжи, от игры в счастливую семью?