Родион оборачивается, и на его лице впервые за весь этот кошмар появляется эмоция — лёгкая усмешка, циничная и жёстокая.
— Я не говорил, что изменяю. Я спросил, что изменится, если это так.
— Ты… мать твою… — я не нахожу слов. Просто не нахожу. Мозг отказывается работать, язык не слушается. — Ты издеваешься надо мной?
— Нет, — он качает головой. — Я честен с тобой впервые за долгое время, Жанна. И знаешь что? Это даже приятно.
Я хватаю первое, что попадается под руку — чашку с остатками утреннего кофе, стоящую на столе. Швыряю в него со всей силы. Чашка летит мимо, разбивается о стену рядом с его головой, осколки и кофейные брызги разлетаются во все стороны. Родион даже не дёргается. Даже не моргает. Стоит и смотрит на меня с той же невыносимой невозмутимостью.
— Промазала, — замечает он спокойно.
— Да чёрт тебя дери! — я кричу, и мой голос ломается, слезы, наконец, прорываются наружу, текут по щекам горячими струйками. — Что с тобой происходит?! Кто ты вообще такой?!
Он смотрит на меня, и в его глазах что-то мелькает — боль? Сожаление? Или мне это только кажется?
— Я тот, кем всегда был, — говорит он тихо. — Просто ты не хотела этого видеть.
— Не хотела видеть?! — я резко провожу рукой по лицу, стирая слезы и размазывая тушь. — Я не хотела видеть, что мой муж — холодная сволочь, которая планирует развод, как деловую встречу?!
— Жанна, успокойся.
— Не говори мне успокоиться! — я бросаюсь к нему, хватаю его за футболку. — Не смей! Объясни мне! Объясни, что, мать твою, происходит!
Родион берёт мои руки за запястья, аккуратно, но твёрдо отстраняет меня. Его прикосновение холодное, безразличное. Будто он дотрагивается до чужого человека.
— Ты хочешь объяснений? — спрашивает он, глядя мне в глаза. — Хорошо. Всё просто. Я больше тебя не люблю. Я хочу другую жизнь. Без тебя.
Слова бьют, как пощёчины. Одна за другой. Я отшатываюсь, будто он действительно меня ударил.
— Не любишь, — повторяю я беззвучно, губы шевелятся, но звука почти нет. — Ты… не любишь меня.
— Нет, — он говорит это просто, без злости, без сожаления. Как факт. — Не люблю.
Я сажусь на стул, потому что ноги больше не держат. Сердце стучит где-то в горле, дышать становится тяжело, будто на грудь положили чугунную плиту.
— Когда? — шепчу я. — Когда это случилось?
Родион пожимает плечами, отворачивается, снова смотрит в окно.
— Давно. Год. Может, два. Не знаю точно.
— Год?! — я вскакиваю, и стул с грохотом опять падает на пол. — Два года?! Ты два года притворялся?!
— Я не притворялся, — он оборачивается, и в его голосе, наконец, появляются эмоции — раздражение, усталость. — Я пытался. Думал, что это пройдёт. Что мы справимся. Но нет. Ничего не прошло.