Он медленно встаёт из-за стола, движения его спокойные, отточенные. Высокий, широкоплечий, в домашних джинсах и тёмной футболке, которую я купила ему на день рождения. Он выглядит так, будто собирается объявить мне о покупке новой машины, а не о том, что наша жизнь только что разлетелась вдребезги.
— Не кричи, — говорит он тихо. — Дети спят.
— Да пошёл ты! — вырывается из меня шипение, и голос ломается на последнем слове. — Ты говоришь мне про развод посреди ночи, как какой-то подонок из мыльной оперы, а потом делаешь вид, что тебе не всё равно?! Ты десять лет играл в идеального семьянина, а теперь вдруг вспомнил, что у тебя есть совесть — но только когда речь заходит о детях?! Как удобно — разрушать мою жизнь, а потом прикрываться детьми и указывать мне, как себя вести?!
Родион ставит бокал на стол, и я вижу, как напрягаются мышцы на его скулах. Он злится? Да мне плевать! Пусть злится! Я тоже могу злиться!
— Я не посреди ночи, — поправляет он с невыносимым спокойствием. — Сейчас одиннадцать вечера. И я выбрал это время специально, чтобы дети не услышали.
— Как благородно с твоей стороны, — я ощущаю, как внутри меня закипает ярость, жгучая и яростная, вытесняющая шок. — Значит, ты планировал это? Сидел и выжидал момент?
Он молчит, и это молчание — его ответ. Меня начинает трясти. Руки дрожат, сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди и шлёпнется на этот чёртов кафельный пол.
— Родион, — я делаю ещё один шаг к нему, голос срывается на хрип. — Скажи мне правду. В чём дело? Что случилось? У тебя… у тебя кто-то есть?
Он смотрит на меня долгим взглядом, и в этом взгляде столько холода, что я чувствую, как мурашки бегут по моей коже.
— А если и есть? — спрашивает он ровно. — Что изменится?
Мир качается — так сильно, что вот-вот разлетится на куски, и я вместе с ним. Я хватаюсь за кромку стола, чтобы не рухнуть на пол.
— Ты… ты серьёзно? — из меня вырывается шёпот. Я шепчу, потому что если начну кричать, то не остановлюсь. — У тебя кто-то есть?
Родион проходит мимо меня к раковине, наливает себе воды из-под крана. Пьёт медленно, смотрит в окно. За окном темнота, в стекле отражается наша кухня — уютная, светлая, с лампой над столешницей, с детскими рисунками на холодильнике, с магнитиками из поездок, которые мы совершали всей семьёй. Всё это сейчас кажется декорацией к любительскому спектаклю, который закончился, а я даже не заметила когда.
— Это не важно, — говорит он, поставив стакан в раковину. — Важно то, что между нами всё кончено.
— Не важно?! — я срываюсь на крик, и мне плевать, что дети спят. Пусть просыпаются! Пусть видят, какой бесчувственный ублюдок их отец! — Ты мне изменяешь, разрушаешь нашу семью, а теперь стоишь тут и философствуешь, что это «не важно»?!