— Лаки? — мальчик почувствовал, что он что-то пропустил. — Подожди! Сколько я…
— Четыре дня, — девочка подняла глаза к потолку. — Да, где-то так. Пей давай! Потом расскажу, — она показала кулак мрякулу. — А ты — цыц! Пошипи мне тут!
Дальнейший рассказ Налы оказался крайне любопытен. С её слов сознание Калина попало в некий «Лабиринт Психеи», так сказал дед Карман. Что это и с чем это едят, взрослые не стали распространяться, ограничившись тем, что из него, мол, не все возвращаются. А если возвращаются, не все сохраняют здравый рассудок. Дед Карман почти трое суток не спал — вытягивал его из этого лабиринта своим даром. В их клане только у четверых есть подобный дар, но у Кармана он очень сильный, потому что лет деду уже много, а она ещё так не умеет. Опасно это — к человеку в голову проникать, можно навсегда там остаться, и тогда оба погибнут. Но дед — он умный, многое знает.
Калин задумался. Что это за такой многомудрый дед? Надо бы выяснить.
— Подожди! — вдруг осенило мальчишку, и он уставился на Налу, которая деловито собирала посуду обратно на поднос. — Но если оттуда возвращаются безумцы, то откуда вы знали, что я вернусь нормальный? Как они могли тебя пустить к потенциально опасному человеку? Я ведь мог тебе навредить.
— Да ничего опасного в тебе нет. Карман тебя ещё вчера вытянул, а потом ты просто уснул, а у дядьки моего тоже дар хороший — он наперёд может посмотреть, ну, то, что будет. Так что, Калин, ты бы связанный проснулся, если чего не так.
— А кто твой дядька, провидец, что ли?
— Нет, его Гобла зовут. А Провидца у нас в клане вообще нету, ты, верно, спутал с кем-то.
— Гобла? — голова у мальчика начала медленно закипать от переизбытка информации.
Мрякул, надутый, лёжа у ног хозяина, недовольно мрякнул. Рука Калина сама собой скользнула зверю на голову.
Далее рассказ незаметно сместился в сторону… глотов.
— Разве Гобла глот?
Мальчик получил ложкой по лбу. Ложкой. Которая сама собой поднялась в воздух и вмазалась между бровей. Потирая ушиб, Калин покосился на Налу. Та, скрестив руки, смотрела на него недовольно, поджав губы. Её вены проступили чуть сильнее, заметно пульсировали. Между тем ложка, описав дугу, приземлилась обратно в пиалу.
— Никогда не говори, что мы глоты! Понял? А то обижусь, — тон её голоса был холодный, жёсткий.
Калину этот тон чем-то напомнил Борга, когда его ученик серьёзно косячил. Или Лаки, когда тот становился по-настоящему злым.
С её слов, «глоты» в их среде — чуть ли не самое страшное ругательство, которым можно наградить таких, как она, жителей старых городов. Сами себя те называли «Хуманы». Глотами хуманы презрительно называли или своих недругов, или же… глотов.