Кричу оттуда, вещаю. Они аплодируют. Понравился я им. Говорю, нас никто не слышит, совсем с нами не считаются. Устарели, кричу, пообтерлись, пообтрепались. Покрылись пылью и нафталином. Кто они такие, кричу, чтобы нами управлять? Науправлялись, баста! Смотрите, до чего всех нас довели! Дети не на уроках, война во всем разгаре, на площадях голодают, у дворцов разгоняют! Беспорядки в стране, разруха, беспредел!
Они совсем разбушевались, орут, что со мной согласны, и надо что-то делать прямо сейчас. Понесли меня на плечах, с одной трибуны на другую, а оттуда на третью. А я продолжаю вещать все в таком же духе. Им нравится.
И только одна мысль в голове: как бы бабушка по телевизору не спалила, а то тютю мои карманные денежки. Ребят вижу только периодически, то там, то здесь всплывают лица. Не бросают меня, молодцы. Хоть и по губам читаю, один ворчит, а другой шепчет – «Молодец, Дартаньян, так держать!»
Заносят меня в главный зал. Самый важный. Собрались все-все. И смотрю, те, кто в зале, уже давно не толпа, а все такие в костюмах, в галстуках, и часы на запястьях золотые, и у некоторых зубы такого же цвета, и папки в руках кожаные, и помощники с секретаршами и охранниками. Но все мне в рот смотрят, ждут, что скажу. Тихонько так, как цуцыки. И все камеры на меня, и все микрофоны. Думаю, совсем я попался, что теперь дома скажу? Но потом прикинул, вспомнил, что сейчас как раз время бабушкиного сериала. Так что еще минут десять у меня есть. Стою такой важный на трибуне. И опять руки мои меня изумляют. В волосах черных, жестких, и вроде усы под носом у меня отросли, серьезные, взрослые, и тоже в костюме, и серьезный такой, важный. И голос, только заговорю, глубокий, бархатный, сам умиляюсь, какая красота и важность в голосе.
И заговорил, и полилось, и пошло, и все смотрят, и у всех рты, как у птенцов на кормежке. И что не скажу – знаю, выполнят. И такой, я вам доложу, кайф, что говорил бы и говорил. Без остановки на обед и отпуск.
Если бы время не поджимало.
Но все же кое-что успел.
Сказал, что вот тут некоторые, все пытаются смутить народ, указывают на наши ошибки, и пытаются вести себя, как будто они такие белые и пушистые. Но вранье это все и чистеньких быть не может. И они сами во всех наших проблемах виноваты, этот молодняк, реформаторы хреновы, довели всех до ручки, так что и народ голодает, как и голодал, и прозябает, как и прозябал, и болеет, как и болел, и дети не учатся толком, и сбегают с уроков, и занимаются черт-те чем, и нет контроля, и вообще, надо нам взяться за все железной рукой, иначе, эта разруха нас сожрет, и мне нужен карт-бланш (откуда только такие слова знаю?!), и тотальное мне доверие, и неограниченные полномочия, и повсеместное присутствие, и все в таком духе. А они на каждом моем слове вставали, аплодировали, кричали «Ура», и бесновались, как будто я им золотые монеты в зал разбрасывал. И было так хорошо, и солнце отражалось опять на моем лице, только это были уже прожектора, и ветерок обвевал, только это были потоки воздуха от тысяч ладоней, и весна была на душе, и готов был свернуть горы, и перейти реки, только, чтобы это чувство всегда было со мной.