Все вокруг только и говорили о нападении на экипаж. Слова сыпались на меня со всех сторон:
— Не была ли ты там?
— Видела ли кого?
— Сколько их было?..
Я смотрела на окружавших меня людей и не могла ответить. Даже если бы захотела.
В голове — пустота. Глухая, вязкая, как туман, в котором теряются звуки и мысли. Я беспомощно хлопала глазами, ловя обрывки чужих фраз, но ни одна из них не цеплялась за что-то внутри.
Ничего.
Какая-то женщина осторожно смывала с моего лица засохшую кровь и грязь. Тряпка была грубой, вода — холодной. Я почти не чувствовала этого. Только тупую, пульсирующую боль справа — там, где я, как оказалось, ударилась о камень.
Каждое движение отзывалось в виске. Каждая попытка сосредоточиться — резью и темнотой перед глазами.
Мальчишка, что нашёл меня, привёл в небольшое селение, в дом старосты. Вокруг хлопотало много народа. Косились на моё нарядное платье. Я краем уха улавливала, что меня считают дочерью или женой какого-нибудь лорда. Рассчитывают на хорошее вознаграждение.
Я молчала. Боялась, что их доброта закончится, если решат, что моя жизнь не стоит и мелкой монеты. Но всё же надеялась на жалость и человечность.
Староста выделил мне отдельную комнату, приказал дочери ухаживать за мной. Дни проходили, но память не возвращалась.
Я отдала своё платье. Попросила продать его, чтобы хоть как-то оплатить еду и крышу над головой.
Взамен мне дали одежду с чужого плеча. Грубый лен неприятно тёр кожу, сидел мешком, но я не жаловалась.
Я старалась быть полезной. Помогала хозяйке со стряпнёй и огородом. Получалось плохо, мои руки явно не привыкли к тяжелому труду. И с каждым днем моя нерасторопность раздражала хозяйку все больше.
Но все же доброта резко пошла на убыль, когда выяснилось, что я жду ребенка. Хозяйка обратила внимание, что меня часто тошнит по утрам и на отсутствие женских дней.
— Леди, — начала она, — мы не можем держать вас дальше. У вас скоро появится ребёнок. Для нас это обуза. Год неурожайный, а нам ещё дочь замуж выдавать. Денег и так не хватает…
— Поэтому вы хотите, чтобы я ушла, — закончила я.
— Здесь рядом есть монастырь. Я уверена, они приютят вас. И возможно, память там вернётся.
Монастырь оказался серым, каменным, с высокими стенами и узкими окнами. Я стояла у ворот с котомкой за плечами — в ней лежало несколько смен грубого белья и краюха хлеба, которую сунули на дорогу.
Я долго не решалась постучать. Неужели моя жизнь пройдёт здесь, за этими стенами?
К воротам подбежали двое детей. С интересом уставились на меня.
— Вы наша новая учительница?
— Учительница? — я удивилась. — Разве у вас здесь есть школа?
— Здесь есть приют, — важно ответила маленькая девочка. — Мы живём здесь. Наша учительница уехала, и теперь некому учить нас читать и писать.
— Тогда я попала туда, куда нужно, — я улыбнулась.
Дети схватили меня за руки и повели внутрь.
Настоятельница осмотрела меня с ног до головы. Молча выслушала сбивчивый рассказ.
— Так вы говорите, вас никто не ищет?
— Староста, у которого я жила, ездил в город. Пробовал расспрашивать. Но никто не знает об исчезнувшей молодой женщине. Думаю, я действительно была в том экипаже и мой дом далеко отсюда.
— По вам видно, что вы не простолюдинка, — настоятельница прищурилась. — Жизнь у нас трудная. Приходится много работать и рано вставать. Но нам и правда нужна учительница для детей. Вы же помните грамоту?
— Да, — уверила я. — Письмо и счёт помню хорошо.
— Как вас называть?
Я замялась. В селении меня называли «леди», но здесь это будет звучать странно. Настоятельница, заметив моё замешательство, протянула перо и лист.
— Напишите первое, что придёт в голову.
Я взяла перо. Рука дрогнула.
Пальцы привычно легли на бумагу, и перо заскользило, выводя буквы. Красиво. Аккуратно. С изящными завитками.
Жози.
Я уставилась на это имя. Что-то кольнуло внутри. А потом уверенно повторила:
— Меня зовут Жози.
Настоятельница улыбнулась.
— Добро пожаловать в наш дом, Жози. Пойдём, я покажу тебе комнату, где ты будешь жить.
Я поселилась в небольшой коморке над приютом. Моей соседкой была жизнерадостная хохотушка по имени Салли.
Монастырская жизнь оказалась трудной. Я вставала затемно, работала в огороде, стирала белье, ухаживала за детьми из приюта, учила их читать и писать. Руки огрубели, а пальцы покрылись царапинами и мозолями.
Шли месяцы.
Живот рос, и с каждым днём я всё острее чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь.
А потом, холодной осенней ночью, начались схватки.
Я кричала, сжимая простыни. Салли держала меня за руку и уговаривала меня держаться.
А когда всё закончилось, повитуха подняла на руки крошечный комочек и улыбнулась:
— Девочка. Здоровая.
Мне положили ребёнка на грудь. И я замерла.
Головку покрывали светлые, почти серебряные кудри. А когда малышка открыла глаза, то посмотрела на меня невообразимо синими глазами. Такими, что дух захватывало.