Вот так. Семья. Без пафоса. С чаем, подколами и любовью, которая уже не нуждается в доказательствах, потому что живёт в каждой мелочи.
Собеседование прошло хорошо. Не идеально — я всё равно волновалась, слишком быстро говорила первые минуты и один раз чуть не уронила папку. Но потом выровнялась. Начала говорить о детях, о доверии, о том, как важно не чинить ребёнка как сломанный предмет, а видеть в нём человека даже после травмы.
И вдруг поняла: я умею. Правда умею. И хочу этим заниматься. Не в теории, не потому что «надо», а потому что это моё.
Когда я вышла из здания, первым делом набрала Арсения.
Он ответил мгновенно.
— Ну?
Я улыбнулась в трубку.
— Кажется, твоя жена всё-таки не совсем безнадёжна.
На том конце повисла короткая пауза. Потом очень тихо, очень довольно:
— Не смей больше так говорить о женщине, которую я люблю.
Господи. Ну всё. Уничтожил.
— У меня хорошая новость, — сказала я.
— Ты согласилась принять мой центр?
— Нет.
— Жаль. Тогда слушаю.
— Меня взяли.
Он выдохнул так, будто сам держал это собеседование всем телом.
— Я горжусь тобой.
Три слова. Всего три. А у меня внутри от них разлилось такое тёплое, большое, спокойное счастье, что захотелось просто стоять посреди улицы и улыбаться прохожим, как последняя идиотка.
— Спасибо, — сказала я.
— Это не помощь, Ева.
— А что?
— Это факт.
Вечером мы ели пиццу прямо на полу в гостиной. Да. Арсений Воронцов, человек, который когда-то жил по графикам, жёсткости и идеальным углам, сидел на ковре в домашней футболке, держал коробку с пиццей, спорил с Майей о количестве сыра и время от времени целовал меня в висок просто потому, что ему хотелось.
Макс приехал позже с тортом, на котором было написано: «Поздравляем, ты всё ещё слишком упрямая, чтобы проиграть». Нина заявилась с цветами и словами, что наконец-то дожила до дня, когда я счастлива и не пытаюсь это испортить. Влад прислал голосовое, где сначала поздравлял, потом орал, что «это материал на целую жизнь», а потом вдруг совершенно искренне пожелал нам не терять себя друг в друге.
А ночью, когда дом наконец затих, я стояла у окна нашей спальни и смотрела на сад. Тот самый сад. Тот самый дом. Та самая жизнь, в которую когда-то вошла со шваброй, долгами и убеждением, что красивые мужчины в дорогих рубашках — это просто отдельный сорт проблем.
В чём-то я, конечно, не ошиблась.
Арсений подошёл сзади, обнял, положил подбородок мне на плечо.
— О чём думаешь? — спросил тихо.
Я накрыла его руки своими.
— О том, что тогда, в самом начале, если бы мне кто-то сказал, чем всё закончится, я бы решила, что он сошёл с ума.