– Чего тебе, Олег? Мы все решили. Оставь нас в покое.
– Люба, не начинай, – его голос, как всегда, был скользким, с этой его фирменной уверенностью, от которой меня тошнило. – Я хочу поговорить о Матвее. Он мой сын, и я имею право его видеть.
– Право? – я почти выкрикнула это слово, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Ты вспомнил про права, когда бросил нас ради своей новой пассии? Когда Матвей плакал по ночам, спрашивая, где ты? Не смей говорить о правах, Олег!
– О, опять ты за свое, – он хмыкнул, представила его самодовольную ухмылку, от которой хотелось разбить телефон о стену. – Я хочу оформить опеку. Матвей должен жить со мной. У меня есть все условия, а ты… что ты можешь дать? Дачу эту старую? Огород? Ты даже работу нормальную найти не можешь.
Слова резали, как ножи, но я не собиралась сдаваться. Стиснула зубы, чувствуя, как слезы жгут глаза от ярости. Он знал, куда бить. Знал, что я борюсь, что я делаю все, чтобы Матвей был счастлив. И все равно лез, как змея, чтобы ужалить побольнее.
– Условия? У тебя, Олег, нет ничего, кроме твоего эго и твоей Наташеньки, которая, кстати, скоро родит. Думаешь, я не знаю, что ты делаешь это назло? Что тебе плевать на Матвея? Ты хочешь его забрать, чтобы я страдала, чтобы я сломалась. Но знаешь что? Я не сломаюсь. И сына ты не получишь. Никогда.
– Посмотрим, – холодно ответил бывший. – У меня есть связи, Люба. Хороший адвокат. А у тебя что? Твои пирожки и самовар и припадочная подружка Верочка? Суд решит, с кем лучше Матвею.
Открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Суд. Это слово было как удар молотком. Я знала, что Олег не блефует – у него действительно были деньги, связи, все то, чего у меня не было.
Но у меня была любовь к сыну, и я готова была драться за него до последнего. Сжала телефон так, что он чуть не хрустнул, и уже собиралась выкрикнуть что-то резкое, когда услышала скрип половиц.
Обернулась – и замерла.
На пороге стоял Арсений, с пустой тарелкой в руках. Его серые глаза смотрели на меня с тревогой, и я поняла, что он слышал весь наш разговор. Или, по крайней мере, мой гневный монолог.
Щеки вспыхнули, я быстро отвернулась, пытаясь собрать себя в кучу, но сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и убежать.
– Люба, я… – начал он, но я подняла руку, останавливая его. Не сейчас. Не хочу, чтобы он видел меня такой – злой, растрепанной, с глазами, полными слез.
– Олег, – сказала я в трубку, и мой голос стал тише, но тверже, как сталь. – Ты можешь угрожать сколько угодно. Но Матвей – мой сын. И я буду бороться за него, даже если мне придется продать эту дачу и все что у меня есть.