— Александр Сергеевич, — вдруг окликнул меня Мамин, — А здесь медведи водятся?
— Водятся, — не оборачиваясь, ответил я. — А вы боитесь?
— Не то чтобы боюсь… но уважаю. В своё время на Камчатке практику проходил — насмотрелся на последствия встреч с хозяином тайги.
— Правильно делаете, что уважаете. Я к ним в лесу тоже с почтением, — я оглянулся на него через плечо, — Только без нужды они не нападают. Сами знаете.
Дальше шли молча. Я прислушивался к Лесу — он сегодня был спокойный, добрый. Даже птицы, казалось, затихли не от страха, а от утренней истомы. Но метров через двести я вдруг ощутил знакомое присутствие. Большое, тяжёлое, но не враждебное.
— Стойте, — я поднял руку, останавливая Мамина. — Не двигайтесь. И не дышите громко.
— Что там? — одними губами спросил он.
— Гостья.
Из-за старой корявой лиственницы, шагах в тридцати от нас, вышла медведица. Матёрая, тёмно-бурая, с белым пятном на груди — я её сразу узнал. Машка. Жила она в этих краях уже лет десять, если не больше. Зимой спала где-то неподалёку, а весной выходила кормиться. Я её пару раз видел издали, и один раз — совсем близко, когда она с годовалым пестуном у ручья рыбу ловила. Тогда я тихо ушёл, и она меня не тронула. Потому что у каждой твари в Лесу своя правда, и человек с ружьём — это одна история, а человек с пустыми руками и спокойным сердцем — совсем другая.
Машка остановилась. Подняла морду, потянула носом воздух. Увидела нас. Замерла.
— «Не двигайся, — тихо сказал Ратибор. — И говори. Только спокойно».
Мамин, чувствую, дышит через раз. Сердце у него, наверное, ломится из груди. А я стою, смотрю медведице в глаза и говорю:
— Здравствуй, Машка. Не бойся, мы свои. Идём травы собирать, для людей больных. Тебя не тронем. Ты иди своей дорогой, мы — своей.
Она моргнула. Опустила голову, понюхала землю. Переступила с лапы на лапу — тяжело так, по-хозяйски.
— Там, в овражке, прошлогодняя брусника оставалась, — продолжал я тем же ровным голосом. — Мы её не берём, она для вас, для лесных. Так что не волнуйся. Ступай.
Медведица встряхнулась — шкура волной пошла. Потом развернулась и не спеша, вразвалочку, побрела прочь, в глубину ельника. Только едва слышнй хруст валежника под лапами — и стихло.
— Ах тыж, батюшки… — выдохнул Мамин, когда я опустил руку. — Она… она же вас поняла?
— Похоже на то, — пожал я плечами, хотя внутри всё дрожало от выброса адреналина. — Мы с ней старые знакомые. Не близкие, но друг друга уважаем.
— Невероятно, — он провёл ладонью по лицу, вытирая пот. — Я про такое только в книгах читал. Чтобы зверь с человеком…