И сама Эльза подлила масла в огонь, вспыхнув — её щеки порозовели, затем заалели, а под конец плавно сместились по палитре в какой-то совершенно невозможный оттенок.
— Поздно, — тихо бросил я. — Улыбаемся и машем, Эльза. Улыбаемся и машем…
Рыжеволосая аристократка на секунду застыла, позволяя себя тащить, а после дёрнула меня за руку, вынуждая остановиться. Открутила крышку тюбика с гелем, выдавила немного на пальцы и принялась осторожно, профессионально втирать блестящий состав в мою покрасневшую кожу.
— Не дёргайся, раз поздно. И подвинься, — она слегка сместилась, оставив камерам лишь мою спину. — Вот, стой так, Лекс…
Я вздохнул, принимая неизбежное. Обернулся, отыскав взглядом своего оппонента.
К Александру, как и Эльза — ко мне, подлетела Виктория, но у неё и медикаментов с собой не было. И так же напористо действовать она себе не позволила. Её оттеснили медики, и камеры, зафиксировав этот момент, потеряли к кузине принца всякий интерес.
А вот сам принц в какой-то момент обернулся… и подмигнул одобрительно, вынудив меня в мыслях вознести мольбу всем существующим и несуществующим в этом мире богам: покой мне только снился, и каждый новый день в этом мире подкидывал в кострище событий всё больше дров.
«И нельзя сказать, что мне это так уж не нравится» — признался я сам себе, переведя взгляд на макушку Эльзы, сосредоточенно и по второму кругу обрабатывающего мой «ожог».
Когда шум немного стих, а гвардейцы и сотрудники академии совместными усилиями навели относительный порядок, слово снова взял недовольный, — а кому бы понравилось быть заглушённым толпой? — директор.
Он говорил долго, пространно и очень пафосно. О том, что этот набор уникален, и что Империя доселе не видела настолько талантливых абитуриентов. О будущем нашей державы, о необходимости прикладывать усилия, о рекомендательных письмах для тех, кому немного не хватило для поступления и всё такое прочее.
Мы слушали, кивали, но ждали другого.
— А теперь, — произнёс директор, считав жест откуда-то с краю площадки. — Я передаю слово Его Императорскому Величеству, Артемису Затворницкому!
По залу прокатилась живая волна. Все разом встали, вытянувшись и замерев. А император тем временем поднялся с кресла, заставив меня удивлённо вскинуть брови.
Он оказался довольно невысоким, пусть и статным человеком. Серебристая седина, проницательные серые глаза, твёрдые линии лица — на креслах он выглядел как-то иначе, гармоничнее, что ли.
К кафедре он подошёл степенно и неспешно, словно и не ждало его сейчас невесть сколько сотен тысяч человек по всей Первой Империи.