Дверь в западные покои была приоткрыта ровно настолько, чтобы я увидела все и уже не смогла сделать вид, будто ошиблась.
Сначала я услышала смех. Женский. Тихий, ленивый, слишком уверенный для случайной гостьи. Потом — голос Райнара. Низкий, усталый. Такой, каким он давно не говорил со мной.
Я не собиралась подслушивать. После приема у наместника мне полагалось вернуться в свои покои, снять тяжелые серьги, распустить волосы и хотя бы на одну ночь забыть, что мой муж давно принадлежит не дому, а армии, двору и чужим тайнам. Но одна из служанок шепнула, что генерал искал меня. Сказала это слишком быстро, не поднимая глаз. И теперь я стояла перед дверью, за которой мой брак переставал быть браком.
Я толкнула створку пальцами.
Райнар стоял у стола, спиной ко мне, без парадного мундира, в одной темной рубашке, расстегнутой у горла. Лиара Вестейн сидела на краю стола так близко к нему, будто имела на это полное право. Ее ладонь лежала на его груди. Не случайно. Не в падении. Не в просьбе о помощи. Медленно, спокойно, как у женщины, которая знает: ей не откажут.
Он увидел меня не сразу.
Сначала Лиара повернула голову. Ее губы дрогнули в чем-то похожем на жалость, но жалость бывает честной только у тех, кто не победил.
Потом обернулся Райнар.
На одно короткое мгновение мне показалось, что сейчас он сделает шаг. Скажет хоть что-то. Сорвет с нее руку. Назовет это ошибкой, ловушкой, чем угодно.
Но он просто смотрел.
И это молчание ударило сильнее, чем если бы я застала их в постели.
Я вошла до конца и прикрыла за собой дверь. Медленно. Чтобы руки не дрожали.
— Как неосторожно, — сказала я. — Я могла помешать.
Лиара опустила руку с его груди и легко соскользнула со стола. На ней было темно-вишневое платье без герба дома, слишком закрытое для бала и слишком дорогое для случайной встречи. Волосы собраны небрежно, будто кто-то уже успел провести по ним рукой.
Я смотрела не на нее. На него.
Райнар всегда заполнял собой пространство так, что в комнате становилось меньше воздуха. Высокий, неподвижный, с тем тяжелым спокойствием, которого люди боятся больше, чем крика. Даже сейчас, пойманный на том, что невозможно объяснить достойно, он выглядел не виноватым, а смертельно собранным.
Это разозлило меня сильнее всего.
— Аделина, — произнес он.
Всего одно слово. Мое имя. Без оправданий. Без спешки. Будто я вошла не в чужую близость, а в кабинет посреди обычного разговора.
— Не надо, — сказала я.