Ордынская напряжённо всматривалась в этот хаос, как будто могла разглядеть дорогу силой взгляда. Её левая рука лежала на коробке с Вороном, придерживая. Забота, которая стала рефлексом.
Я думал о Москве. О Серебряном.
Серебряный никогда не упоминал пустяков. Каждое его слово было взвешено, как доза лекарства, — ни миллиграмма лишнего, ни миллиграмма недостающего.
И если он сказал «деликатное» — значит, за этим словом стоит что-то, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом. А у Серебряного только бровь приподнялась бы на полмиллиметра.
Додумать я не успел.
Из белого молока, из плотной, непроницаемой стены летящего снега, прямо на нас вылетели два жёлтых пятна.
Фары.
Огромные, слепящие, раздвоенные — высоко над землёй, на уровне лобового стекла, на высоте, на которой фары бывают только у фур.
Они возникли из ниоткуда, как глаза чудовища, разинувшего пасть, и неслись прямо в нашу лобовую.
Встречная полоса. Фура шла по центру дороги, выдавленная ветром на осевую, и водитель либо не видел нас, либо уже не управлял — его несло по гололёду, как баржу по течению.
Расстояние метров сорок. Скорость сближения за полторы сотни. Время до столкновения меньше секунды.
Рогов среагировал.
Не как водитель. Как боец. Тело сработало раньше сознания, руки провернули руль вправо, резко, на полный оборот, и внедорожник дёрнулся так, что ремень безопасности впился мне в грудную клетку, а Фырк за пазухой пискнул — не от испуга, от того, что его сплющило где-то между моими рёбрами.
Фура пронеслась слева. Я увидел её борт — грязно-белый, с размытыми буквами логотипа, мелькнувшими как кадр в ускоренной перемотке. Поток воздуха ударил во внедорожник, качнул его, и на долю мгновения показалось, что нас сейчас засосёт под колёса.
Не засосало.
Зато понесло вправо. Колёса потеряли сцепление с асфальтом, и тяжёлая бронированная махина заскользила по обочине, как по маслу. Шипы скребли по ледяной корке, движок взвыл, Рогов пытался выровнять, но физика оказалась упрямее менталиста.
Секунда невесомости.
Та самая, знакомая каждому, кто хоть раз вылетал с дороги, — когда желудок подпрыгивает к горлу, а мир за окном наклоняется под углом, который категорически не предусмотрен конструкцией автомобиля.
Ордынская вцепилась в мое колено. Я машинально прижал руку к груди, фиксируя Фырка, а второй заслонил Ордынскую, чтобы ее не дернуло вперед. Действовал на голых рефлексах. Ворон в коробке сдвинулся, полотенца сбились.
Удар.
Мягкий. Глубокий. Как будто великан подхватил машину ладонью и бережно вдавил её в подушку. Внедорожник зарылся носом в сугроб, капот ушёл вниз, задние колёса приподнялись, застыли на мгновение и опустились обратно. Мотор кашлянул, дёрнулся и заглох.