Тишина.
После рёва двигателя и воя ветра абсолютная тишина, в которой было слышно только шуршание снега по крыше и тяжёлое дыхание четырёх человек.
— Все целы? — мой голос прозвучал первым. Сначала — перекличка. Потом — всё остальное.
Я повернулся к Ордынской. Она сидела, вжавшись в спинку, бледная, с расширенными зрачками. Руки по-прежнему на коробке с Вороном, пальцы побелели от хватки. Но грудная клетка поднималась и опускалась, дыхание частое, поверхностное — адреналин, но без паники. Цела.
— Я… в порядке, — выдохнула она. — Ворон?
Я заглянул в коробку. Птица приоткрыла один глаз, посмотрела на меня с выражением глубочайшего презрения и закрыла обратно. Трёхсотлетний дух-хранитель Владимирской больницы пережил плен Демидова, перелёт в кузове грузовика и засаду на федеральной трассе. Вылет в кювет его не впечатлил.
Фырк завозился за пазухой.
— Двуногий, — прохрипел он, — ты меня чуть не расплющил. Рёбра у тебя, между прочим, как забор. Костлявые, острые, и каждое второе тычет мне в селезёнку. Имей совесть.
Жив. Ворчит — значит, жив.
— Рогов?
Менталист разжал руки. Медленно, палец за пальцем, отлепляя их от руля, как отдирают пластырь от кожи. Повернул голову. Его здоровый глаз блестел, зрачок сужен в точку.
— Норма, — выдохнул он. — Чтоб этому дальнобойщику…
Он не закончил. Не нужно было. Мысль и без финала звучала достаточно красноречиво.
Боец на откидном сиденье молча поднял большой палец. Универсальный жест, не требующий слов.
Броня спасла. Бронированный корпус принял удар сугроба на себя, не деформировался, не сплющился. Внутри — ни трещины на стёклах, ни сорванных панелей. Машина Серебряного была построена для вещей пострашнее обочины.
Рогов дёрнул ручку двери. Тяжёлая бронированная створка поддалась с третьей попытки — снег подпёр её снаружи, и пришлось толкать плечом.
Ворвался ветер. Мгновенный, беспощадный холод, от которого перехватывает дыхание и слезятся глаза.
— Лена, остаёшься с Фырком и Вороном, — сказал я, передавая ей бурундука. Фырк вцепился в мои пальцы, не желая покидать тёплое убежище, но Ордынская приняла его обеими ладонями, бережно, как принимают новорождённого, и прижала к себе, засовывая под кардиган. — Не открывай, пока не скажу.
Ордынская кивнула. Прижала Фырка. Её лицо было серьёзным и собранным, и в этой собранности я увидел ту самую решимость, которая привела её ко мне за час до отъезда. Она не была бойцом. Но она была человеком, который умел держать позицию.
Снаружи ударило так, что я едва устоял на ногах.
Ветер шёл стеной. Не порывами или завихрениями — сплошным, монолитным потоком, который давил на грудную клетку, как ладонь великана. Снег сёк лицо мелкой крупой, и я рефлекторно прикрыл глаза рукой, оставив щель между пальцами, чтобы хоть что-то видеть.