Хлопья закручивались в воронки перед лобовым стеклом.
Ордынская побледнела. Её руки вцепились в укладку, и я услышал, как она резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы.
Рогов сжал руль. До хруста. До побелевших костяшек.
— Тварь… — процедил он сквозь зубы. — Опять метель.
Глава 3
Дворники скребли по лобовому стеклу, оставляя за собой мутные полукруги, которые тут же заливало новым слоем снега. Щётки работали на максимальной скорости, и их ритмичный скрежет напоминал метроном, отсчитывающий секунды до катастрофы.
Видимость упала до нуля за считанные мгновения.
Только что впереди лежала чёрная лента трассы с мерцающей пунктирной разметкой, и вдруг — белая мгла, плотная, как будто кто-то задёрнул занавес прямо перед капотом.
Фары выхватывали из этой мглы только бешеное, закручивающееся в спирали кружево снежинок, и каждая из них летела не сверху вниз, а горизонтально, со скоростью пули, впечатываясь в лобовое стекло с сухим, шуршащим звуком.
Рогов вцепился в руль.
Побелевшие костяшки, сведённые скулы, одинокий зрячий глаз, прищуренный до щели. Второй закрыт повязкой, и от этого лицо менталиста казалось асимметричным, перекошенным.
— Опять… — процедил он сквозь зубы, и это «опять» несло в себе столько концентрированной ненависти, сколько может нести короткое слово в устах человека. — Ждите импульса!
Его правая рука дёрнулась к виску. Ментальный щит.
Тело помнило. Мышцы помнили. И сейчас они кричали ему: «Метель — значит удар, метель — значит боль, метель — значит Корнеев без сознания на носилках и синее свечение ментального бича между чьими-то ладонями».
Я положил руку ему на плечо, чтобы вернуть из воспоминания в настоящее.
— Рогов, — сказал я. — Спокойно. Лена.
Я повернулся к Ордынской. Она сидела рядом, вжавшись в спинку сиденья, прижимая к коленям укладку реаниматолога. В полумраке салона, подсвеченном зеленоватыми бликами приборной панели, её лицо казалось восковым. Но глаза были открыты и сосредоточены.
— Лена, — повторил я. — Ты чувствуешь астральный фон? Это артефакт?
Ордынская закрыла глаза.
Я видел, как её ресницы дрогнули. Пальцы, сцепленные на ручке укладки, разжались и легли на колени ладонями вверх. Она настраивала свой биокинетический дар на приём.
Прислушивалась.
Три секунды. Пять. Внедорожник качнуло порывом ветра, и тяжёлая бронированная туша сместилась на полметра влево. Рогов выровнял, матерясь сквозь стиснутые зубы.
Ордынская открыла глаза и покачала головой.
— Нет… — сказала она, и в её голосе была спокойная уверенность, которая бывает у хороших диагностов, когда результат чист. — Ничего. Никакого звона. Искра спокойна. Это просто… снег. Очень много снега.