Он молча смотрел. Потом чуть наклонил голову.
— Хорошо. Тогда я ничего не понял. Какой твой план, расскажи подробнее, пожалуйста.
И я рассказал. Послушав, КГБшник одобрительно закивал и проговорил:
— Ну, Григорич, ну голова…
Я кивнул дежурному, с которым мы вместе вошли в помещение КПЗ.
— Камеру номер два открой. Быстрее.
Тот щёлкнул замком, скрипнула дверь, и в проёме показался Гриша. Волосы растрёпаны, покрасневшие глаза бегают. Стоит, будто ждёт, что сейчас его снова пнут или заставят что-то делать. Ну вылитая жертва…
Я изменил голос, чтобы звучал устало, но с оттенком добродушия, только чуть театрально.
— Ну что, Гриша… Ошибочка вышла. Зря тебя в клетку посадили, перепутали. Бывает. В общем, давай выходи, ты свободен. И вот — это твоё.
Из кармана вынул «Санио» — тот самый диктофон. Протянул ему, чуть склоняя голову, будто с извинением. Он взял двумя руками, аккуратно, как святыню.
— Спасибо, — прошептал паренёк. — Гриша домой? Домой можно?
— Мать, думаю, уже чайник поставила. Дуй до хаты, и не обижайся на дяденек, ладно? А диктофон береги. Раз ты его нашел, теперь он твой навсегда.
Он ещё раз глянул на меня, будто испуганная птичка, потом — на Орлова. Вздохнул и немного зажался — точно ли идти разрешаете, мол, но я кивнул. Тогда он повернулся и вышел. Медленно, как старая собака, которую впервые выпустили со двора.
— Ну, Андрей Григоревич, — пробормотал напарник, когда дверь за Лазовским-младшим захлопнулась. — Надеюсь, твой план сработает.
Он достал сигарету, закурил. Пару секунд тянулся дым. Я ждал — сейчас начнёт еще спорить, но он просто сказал:
— А неплохо ты придумал…
Я кивнул:
— Именно. Посмотрим.
К вечеру лес вокруг города совсем притих. Птиц опять не слышно, будто все вымирало на ночь.
Григорий Лазовский брёл один по старой, почти заросшей дороге, шагал пружинисто, временами оглядываясь, будто ожидал, что за ним кто-то следит. Он не торопился, но и не плёлся, просто уверенно шёл, если бы кто смотрел со стороны, то понял бы — этот человек точно знал, куда направляется.
Дорога вела всё дальше, вглубь леса, прочь от города, от домов, от любого привычного шума. Вскоре началась плотная чаща: колючие заросли, кривые ветки, хрустящие под ногами шишки. Здесь уже не было ни тропинки, ни следов — всё казалось заброшенным и безмолвным. Он пробирался туда, где лес становился плотным, почти глухим. Постояв немного на месте и даже принюхавшись, Гриша вдруг свернул, нагнулся и, почти не сгибаясь, прошёл в узкий зелёный проём между двумя деревьями.