На немецких позициях повторилось то же самое, что было ночью, но в несколько меньшем масштабе, и не с такими разрушительными последствиями. Лунного пейзажа не наблюдалось. Но пулеметные точки нежданные помощники подавили первой же атакой. Потом их внимание переключилось на что-то в глубине немецкой обороны, а моряки почти беспрепятственно сумели ворваться на окраину села. Начался штурм, бестолковый уличный бой, зачастую на пистолетной дистанции. Вместе с немцами в поселке отчаянно оборонялись вояки крымско-татарского отряда самообороны, а попросту полицаи. К этому моменту винтокрылые успели вернуться, и теперь кружили над селом на небольшой высоте.
— Что же они не стреляют? — скрипя зубами, бросил Вильшанский, посмотрев на небо. — Видят же все!
— Так какой там видят, Львович, — ответил начальник штаба, — вишь, каша какая — в своих боятся попасть!
— Ах, в своих боятся попасть… ну так я щас им покажу, где свои, а где чужие! — И, повинуясь какому-то наитию, полковник вытащил из-за пояса ракетницу и выстрелил красной ракетой в дом старосты, превращенный немцами и татарами в хорошо укрепленный опорный пункт.
И — о чудо! — «заклинание сработало». Обе пары резко развернулись и буквально снесли указанный дом эрэсами. Тут полковник волей-неволей вспомнил старого еврейского боженьку своего детства. Под немецкими бомбами не вспоминал, а тут вспомнил, ага! Потому что, когда эрэсы стали попадать в цель, все вокруг заходило ходуном, и начало подпрыгивать. От дома во все стороны брызгами полетели куски ракушечника и черепицы с крыши. Когда все успокоилось и дым с пылью рассеялись, полковник, как и все его бойцы, поднял голову и увидел, что большого дома с толстыми стенами из ракушечника — дома, который выпил у них столько крови — его больше нет. Просто нет. На его месте громоздятся груды неровно обколотого камня и битой черепицы, с торчащими тут и там балками-стропилами.
Еще минута — и во всем поселке наступила тишина, потом то там, то тут из окон домов начали высовываться белые тряпки, простыни, наволочки, привязанные то к стволу винтовки, то на ручку швабры. Немцы сдались, Дуванкой был взят. Не менее роты немецкой пехоты сложили оружие. А винтокрылые мстители с двойным винтом над кабиной продолжали выписывать круги в покрытом рваными облаками небе. Будто говоря немцам, стоящим на коленях и дрожащим от страха и пронизывающего ветра: «Смотрите, одно ваше неверное движение — и…»
Полковника переполнило какое-то незнакомое чувство: в нем была и радость от выигранного боя, и осознание того, что дальше все будет хорошо, и счастье от того факта, что он дожил до поворотного момента в войне, когда мы будем бить, а немец только отбиваться. Очень волнующее и незнакомое, знаете ли, чувство. Его бойцы тоже нет-нет поглядывали на небо, а кое-кто из пожилых даже украдкой крестил стремительные тени, проносящиеся на фоне облаков.