Жизнь среди Невозвращенцев текла по своим законам. Здесь никто не спешил раскрывать душу, а уж тем более выкладывать личное — те крохи, что связывали с реальным миром. В этом удивительном виртуальном пространстве не существовало никаких Дим, Маш и Кристин. Они остались там, по ту сторону, в капсуле виртуальной реальности. Здесь же каждый заново лепил себя — от обнажения своей истинной сути до выбора ника, который для многих становился их настоящим именем.
Жало умудрился отличиться даже тут. При создании персонажа страж не особо заморачивался с ником, поскольку хотел побыстрее войти в игру. Он выбрал ник на грани, заменив пару букв в крепком матерном словечке. Так он пополнил ряды бедолаг, застрявших в игре с дурацкими никами, и нельзя было ни изменить его, ни тем более пересоздать персонажа. На помощь пришли выбранный класс и основное оружие — копьё, которое не пользовалось особой популярностью у других. За виртуозное владение копьём и стиль с резкими, точными выпадами, страж с нелепым ником получил прозвище «Жало», которое так и прилипло. Сам Жало был вовсе не против.
Путь до нужной точки был неблизким. Тишину изредка нарушали жалобные стоны измученного Сигила и короткие разговоры друг с другом. Скучающий Жало начал донимать Латча — самого хлипкого в четвёрке. Узкое лицо целителя, бледное, будто солнце никогда его не касалось, обрамляли светлые, взъерошенные волосы. Светло-серые глаза, полные вечной тревоги, всегда бегали по сторонам. Латч был хорошим хилом, но без силы и духа, и Жало это чуял. Со всеми он держался на равных, но Латч то и дело ловил колючие взгляды и острые словечки, ранящие больнее копья. Жало не оскорблял напрямую, не издевался, но в его тоне сквозило такое пренебрежение, что парня, всегда сутуло плетущегося где-то позади, невольно становилось жаль. Отчасти дело было в ремесле: Жало стереотипно считал, что стоять за спинами и хилить — бабская работа, недостойная «нормального мужика». Всё это переплеталось, формируя соответствующее отношение. Когда Латч неуверенно спросил, почему Жало не обратился к нему за советом насчёт Сенечки, cтраж лишь загоготал — громко, от души. Смех эхом ударил по деревьям, и ответа красноречивее придумать было нельзя.
Спустя час осторожного марша деревья наконец расступились, и впереди открылось оно — место, к которому они шли. Впереди стелился пляж — полоса мягкого песка, белого, как свежий снег, и сверкающего под солнцем. За ним простиралось безмятежное синее море, чьи лёгкие волны лизали берег, оставляя пенные кружева. Вдалеке, у самого горизонта, маячила тёмная точка — остров, который казался каплей чернил на голубом холсте.