Трелорин замерла с рисунком в руках, не в силах отвести взгляд от двух фигурок, держащихся за руки. Наконец, она с бережной осторожностью сложила рисунок и вернула его на место, под защиту писем и высохших цветов. Ящик беззвучно скользнул на место.
Выпрямившись, она вернулась к зеркалу. Взгляд скользнул по заколке, а затем ниже, на лицо. Из зеркала смотрела девушка, чьё лицо будто списали с портрета за спиной — те же высокие скулы, тот же изящный изгиб бровей, те же тёмно-зелёные глаза под чёрными ресницами. Мама, первая красавица королевства, передала дочери всё, в том числе свою красоту. Волосы падали на плечи чёрными волнами. Кожа была бледной, почти фарфоровой, но была не болезненной бледностью, а той, что делала черты ещё резче, ещё выразительнее.
Трелорин провела ладонью сверху вниз — лёгкий, почти небрежный жест. Белый шёлк послушно соскользнул с плеч, обнажая её донага. Не успела ткань коснуться мрамора, как она свернулась аккуратным свертком и плавно скользнула в открытый гардероб, сама находя своё место.
В отражении зеркала один из Чёрных рыцарей, застывший в углу покоев, едва заметно дёрнулся, словно подавил порыв отвернуться. Она же даже бровью не повела. Повернувшись к гардеробу, взяла другое платье — чёрное, из ткани, что будто впитывала сам свет. Оно облегало так плотно, что подчёркивало каждый изгиб, открывало плечи, а вырез на спине спускался почти до самой талии.
Её нисколько не смущали Чёрные рыцари. Пусть они были обезличены отсутствием имён и одинаковым снаряжением, строить иллюзии было глупо. Под всем этим оставались мужчины. Зачастую молодые. Зачастую голодные до женского тела.
Но сейчас это было неважно.
Она провела ладонью вдоль бока — скрытая застёжка сомкнулась сама, и ткань плотно легла по фигуре. Краем глаза в зеркале заметила второго Чёрного рыцаря — неподвижного, застывшего, будто выкованного из железа и тени.
Друг Кровавого целителя в одиночку похитил жену Гига. Прямо из-под носа всей дворцовой охраны. И теперь оставалось лишь гадать, насколько близко к сердцу Гига принял это оскорбление. Винил ли он только похитителя? Или мог предположить, что за похищением стояла более крупная птица? А что по поводу друга Кровавого целителя?
Трелорин перехватила в зеркале взгляд рыцаря — две кроваво-красные точки в прорезях шлема, тлеющие в темноте шлема. Пожертвовать скромностью ради жизни — слишком ничтожная цена. Уж лучше обнажённого тела коснётся взгляд охранника, чем рука убийцы.
«Хотя отец бы такого не одобрил», — трелорин сжала в ладони снятый с шеи кулон. Цепочка до боли впилась в кожу. Любое воспоминание об отце разжигало пламя — нет, оно всегда тлело внутри, но одна мысль о нём превращала это тление в белый жар, который грозил расплавить рёбра и выплеснуться наружу раскалённой ненавистью.