— Василий… — прошептал он.
— Эх, Василий, чего ж тебя одного-то на ночь глядя понесло? — горько усмехнулся я. Отвинчивая крышку фляжки. На поясе у пшека висела. Понюхал. Ух… Что-то крепкое, самогон, кажись. Годится. — Глотни чутка, легче станет.
Я поднес фляжку к разбитым губам бедолаги. Жечь будет кошмарно, конечно… Хотя он в шоке, вряд ли почувствует.
Василий жадно глотал сивушное пойло.
— В Заовражино я ехал, — отдышавшись, сказал он. — Приют для детей открывать и школу… Должен был раньше приехать, но у меня машина в грязи застряла. Вот я и… А тут эти… Не жилец ведь я, да?
— Да, — кивнул я.
— Эх, судьба-злодейка… — он попытался усмехнуться, но закашлялся, изо рта хлынула кровь. Я придержал его за плечи. Дал еще глотнуть самогона. Он затих. Я даже думал, что умер. Но нет. Открыл глаза. Точнее, один. Второй был заплывшим, открыть не получалось. — Думал, вернусь на Родину. Буду делать добрые дела… А оно вот как… А тебя как звать, незнакомец?
— Саша, — ответил я.
— Спасибо хоть на том, что от зверей этих вытащил, — Василий поднял здоровую руку, нашел мою. Сжал. И… все. Искра жизни, и так едва теплившаяся в его глазу, погасла.
«Приют, говоришь…» — подумал я, и в голове появилась дикая идея.
Разнообразных белоэмигрантов я уже видел, конечно. Они понаехали в Псков в огромном количестве сразу же, как только фрицы его захватили. Изначально немцы на них возлагали большие надежды в деле пропаганды и борьбы с коммунистами. Идея в теории выглядела годной — привозишь тех русских, что от революции в Европу сбежали, они оболваненному красными населению насаждают европейские ценности, и местные стройными рядами начинают зиговать Великому Рейху. Вот только на практике все пошло не так. Белоэмигрантов никто особо не слушал. Более того, как только те заговаривали про возрождение императорской семьи или еще чем-то подобном, их начинали бить. Фрицы люди практичные, и быстро поняли, что пропагандный план провалился, и забили на эмигрантов болт. Некоторые из них упорхнули в более цивилизованные и менее опасные края. А часть осталась. Идейная такая. Благотворители и миссионеры. Которым изо всех сил хотелось причинить доброе несчастным обитателям России.
Похоже, Василий Горчаков был как раз из таких.
Провозился я несколько больше, чем планировал, конечно. Пока заменил пробитое колесо, пока копал яму, чтобы похоронить Василия, пока просматривал его документы и вещи…
Учился в Сорбонне, жил в Париже. Аусвайс… Не сказал бы, что мы особо похожи с этим парнем. Хорошо, что фотографии были не во всех документах. Да и по тем, что были, опознать живого человека сможет разве что тот, кто его уже видел.