Красин долго смотрел на меня.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Вы у меня выбили из-под ног один аргумент, с которым я пришёл.
— Какой?
— Я к Вам шёл с убеждением, что Вы умный сатрап, который хочет к нам в Думу подобраться через переднюю дверь. Я к этому был готов. Я Вас уважаю, но я Вам этого не дал бы, потому что для нашей партии это было бы вредно. А Вы у меня сейчас вышли совсем не сатрапом. Вы у меня вышли человеком, который тоже планирует на семь-восемь лет вперёд. И который к нам в эти семь-восемь лет хочет подойти не как противник, не как покровитель, а как товарищ по дальнему расчёту.
Я посмотрел на него.
— Леонид Борисович. Это всё, что я Вам сегодня могу сказать. Большего я Вам пока не скажу. Если Вы мне на третий вопрос ответите «нет», я Вас пойму. Если «да», я Вам в обыкновенный канал передам через Гольдмана условный шифр, и мы будем переписываться раз в три-четыре месяца. По любым темам, которые Вам или мне покажутся интересными.
Красин долго молчал.
— Николай Иванович. Я «да» Вам не могу сказать сейчас. Я этот вопрос должен обсудить в нашем узком кругу. У меня в Петербурге двое-трое, кто принимает такие решения, и я с ними должен поговорить. Я Вам ответ дам через две недели.
— Хорошо.
— Но я Вам скажу одно. Лично я склоняюсь к «да».
— Спасибо.
Мы помолчали. Красин подал мне руку.
— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос на прощание.
— Слушаю.
— Тот человек в Женеве, которому Вы пишете. Он знает, кто Вы?
Я посмотрел на Красина.
— Леонид Борисович. Это вопрос, на который я Вам отвечу частным образом, если у нас с Вами через две недели сложится канал. Сейчас отвечать не буду.
— Понял. Тогда я этот вопрос забываю.
— Спасибо.
Мы пожали руки. Красин ушёл первым. Я подождал двадцать минут, потом мы с Северцовым тоже вышли через чёрный ход.
В тот же вечер я записал в тетради:
«Пятое ноября. Красин. Хороший разговор. Прямой, без петербургской лжи. Мне понравился. Через две недели даст ответ по каналу. Я думаю, ответ будет „да“».
Мартова я увидел через десять дней.
Встреча тоже у Кронберга, тоже в воскресенье. Мартов пришёл с опозданием на пятнадцать минут, что меня сразу немного смутило: я по обыкновению был сторонником точности. Он извинился, объяснил, что заехал по дороге к больному товарищу.
Мартов был обыкновенный русский интеллигент конца века. Тонкий, нервный, в очках, с быстрой речью, с длинными нервными руками. У него обыкновенно лицо было утомлённое, как у людей, которые много пишут и мало спят. Он был на три года моложе Красина, но выглядел старше: у Мартова за плечами было больше лет подпольной работы.