— Ну, так люди устроены, что если не могут договориться, то льется кров. Полагаю, этой ночью ты неплохо повеселилась, да?
— Не без этого, — согласилась Пантера.
— Тогда вот что. По старой памяти я тебя отпускаю. Прямо сейчас на космодроме стоит шаттл — дуй к нему и поднимайся на борт. Решать тебе, но если ты останешься, то при следующей встрече я уже ничего тебе должен не буду, и отношение к тебе будет как к «старой гвардии».
— Кирин, какого черта⁈ — завопил по внутриотрядному каналу Антон, но я его отключил.
— Вот черт… несолидно, и плакала моя зарплата за этот месяц, — вздохнула Пантера.
— Мне кажется, ты и так неплохо тут заработала. А с учетом того, что твои ведомые тебя просто бросили — ну право слово, я не понимаю, как можно после этого сражаться на стороне Саламанки. Думаю, ты найдешь себе еще много мест для найма в контрреволюционные силы. Главное — тщательно выбирать нанимателя.
— Ты прав. Что ж, «Призрак», удачи тебе не желаю — она тебе не нужна. Только надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что будешь в ответе за все те чистки и расправы, которые устроят люди, которых ты приведешь к власти. Хуже нет правителя, чем вчерашний раб.
— Это не то, с чем я могу что-то сделать. Людей каждый день давят танками и забивают дубинками. Я тут только потому, что здесь их додумались давить бронеходами. Удачного полета, «Пантера».
Я остановился и пошел обратно, включив внутреннюю связь.
— «Призрак» снова на связи. Что там, Антон?
— Кирин, какого хрена ты просто дал ей уйти⁈ — завопил Кастильо. — Какая еще нахрен старая память⁈
— Видишь ли, когда там, на берегу Небанданского водохранилища мой бронеход вспыхнул, «Черная пантера» столкнула его в воду. В ином случае я, скорей всего, сгорел бы. Это и был тот должок, о котором я говорил.
— А как же твой взорвавшийся ведущий⁈ — выпалила Дани.
— А что мой ведущий? Взорвался — значит, легко ушел. Мне бы так, когда настанет мой черед.
— А то, что она только что положила полсотни человек — это тебе тем более ничего, да⁈
— Совершенно верно. Давайте я поясню вам один момент. Я — профессиональный солдат, война — моя работа, и потому я не испытываю ненависти к своим врагам. Я сражаюсь за свою родину — а они за свою. Война есть война, на ней гибнут люди, так и должно быть, на то и война. Не хочешь нести потери — не воюй, все просто. А если воюешь — значит, ты заранее согласился терять друзей и, может быть, самому погибнуть за то, за что воюешь. Ненависть к врагу — неконструктивно, я говорю это как человек, который четыре раза попадал в плен. В последний раз я попал в плен к узкоглазым, и что? Причем перед этим я хорошенько причесал их автоколонну, положил больше солдат, чем у вас там в лагере погибло, и что? Мой «концлагерь» располагался в пентхаузе пятизвездочного отеля, я даже трахнул своего надзирателя. Ну, это была девушка с четвертым размером груди, уверен, ее именно поэтому и назначили моим конвоиром. Другие пленные бронеходчики сидели этажом ниже в том же отеле, и там были только два охранника у входа на этаж, и знак, что это концлагерь, посторонним вход запрещен. У них не было личных грудастых конвоиров, но нас кормили в ресторане и водили на культурную программу. К нам относились с огромным уважением. Забавно, правда? Эти юэньцы очень своеобразные люди. Гостеприимные. Они чтут своих бронеходчиков и чужих тоже. И никто не припомнил ни мне, ни другим тех потерь, которые мы им нанесли перед попаданием в плен. Их пленные сидели у нас не в таких роскошных условиях, но тоже вполне прилично. Война начинается и заканчивается, пленные возвращаются домой. Сегодня мы были врагами, а завтра, может быть, будем союзниками в другой войне. Так воюют цивилизованные страны. Ненависть — лишняя, она ведет только к дополнительным взаимным потерям, зачем оно надо? А мы, бронеходчики — еще и рыцари, у нас свои правила войны. Столкнуть в воду горящий бронеход или помочь выбраться из него пилоту — для нас это не бог весть что. Мы воюем по правилам и не испытываем ненависти друг к другу. Ну, если речь о нормальном бронеходчике, а не о «старой гвардии». Такие дела.