— Это моя вина, — заявил он.
И тут же понял, что лучше бы промолчал. Джалани устремила на него изумленный взгляд, а Авиенда покраснела от смущения — она постоянно твердила ему, что в рамках джи’и’тох извинения и объяснения не приняты. Если спасение собственного ребенка навлекало обязательство по отношению к кровному врагу, надлежало исполнить его не уклоняясь.
Нандера одарила Авиенду более чем пренебрежительным взглядом:
— Не думай ты все время о его бровях, он, глядишь, чему-нибудь бы и научился.
Авиенда густо покраснела, а Нандера тут же заговорила с Джалани на языке жестов. Джалани от души расхохоталась, отчего румянец на щеках Авиенды разгорелся еще пуще. Ранд испугался, не кончилось бы дело танцем копий, но тут же вспомнил объяснения Авиенды, что ни Хранительницы Мудрости, ни их ученицы не дерутся на поединках. Правда, Авиенда вполне могла надавать Нандере затрещин.
Желая предупредить подобный поворот событий, он поспешно спросил:
— Но если это я вынудил Сулин сделать то, что она сделала, разве я не имею тох по отношению к ней?
Казалось, выставить себя большим дураком, чем он уже успел, невозможно. Ан нет. Ранду это вполне удалось. Лицо Авиенды сделалось пунцовым, а Джалани живо заинтересовалась узором на ковре под ногами. Похоже, степень его невежества огорчила даже Нандеру. Тебе могут сказать, что у тебя есть тох, пусть это и оскорбительно, тебе могут о нем напомнить, но если ты спрашиваешь сам, стало быть, не знаешь. Ну что ж, в конце концов, он не питал иллюзий по поводу своих познаний. И что он мог сделать? Приказать Сулин прекратить исполнять эту смехотворную работу и вновь надеть кадин’сор значило помешать ей исполнить свой тох. Любая его попытка облегчить ее бремя могла нанести урон ее чести. Ее тох был ее выбором. Что-то в этом есть, чувствовал Ранд, хотя что именно — не знал. Надо будет порасспросить Авиенду. Потом, если, конечно, она не умрет от стыда. Судя по лицам всех трех женщин, было ясно, что он и так уже привел ее в крайнее смятение. Свет, вот же угораздило!
Размышляя о том, что же все-таки предпринять, Ранд вспомнил о принесенном Сулин письме, которое так и держал в руках. Сунув его в карман, Ранд отстегнул пояс с мечом, положил его поверх Драконова скипетра, но тут же вновь вытащил пергамент. Кто мог отправить письмо с нарочным, который не задержался, даже чтобы перекусить? Снаружи не было никакой надписи, только сам гонец знал, кому предназначалось послание. И печать — какой-то цветок, вытисненный на пурпурном воске, — ничего Ранду не говорила. Пергамент же был плотный, очень дорогой, лучшей выделки. А вот содержание написанного изящным, витиеватым почерком письма вызвало у Ранда задумчивую улыбку.