Вил принялся насвистывать «Возвращение от Тарвинова ущелья». Трое или четверо подхватили мелодию, а немного погодя звонким, глубоким голосом вступил Бан:
Там ждет меня родимый дом
И славная девчонка,
Ее глаза горят огнем,
Она смеется звонко.
Так ножка девичья стройна,
А губки словно мед,
Всего дороже мне она,
Мое сокровище — она,
Она, что дома ждет.
Второй куплет подхватили многие, и наконец запели все, даже Айвон. И Фэйли. Все, кроме Перрина, — он с детства только и слышал, что ему медведь на ухо наступил, да и поет он, что басовитая лягушка квакает. Некоторые даже зашагали в такт мелодии.
В ущелье Тарвиново в бой
С троллоков дикою ордой
Я вышел, не робея.
Меня ужасный мурддраал
Могильным холодом объял,
Но знал всегда, везде я,
Что встретит милая моя,
Меня под яблоню маня
Горячим поцелуем.
И мы вдвоем, она и я,
Что снова мы, она и я,
Под яблоней станцуем.
Перрин покачал головой. Позавчера готовы были разбежаться и попрятаться кто куда, а сегодня поют. Поют песню о битве, которая произошла так давно, что, кроме этой песни, в Двуречье не осталось о ней никаких воспоминаний. Может быть, эти деревенские парни становились воинами? Что ж, им придется быть воинами, во всяком случае до тех пор, пока он не закроет Путевые Врата.
Местность становилась все более обжитой, фермы встречались чаще, и наконец отряд вышел на утрамбованную дорогу, тянувшуюся между полями, обнесенными низкими оградами из грубых камней. Все фермы были покинуты. Здешний народ не цеплялся за насиженные места.
Они вышли к Старому большаку, ведущему на север от Белой реки, Манетерендрелле, через Дивен Райд к Эмондову Лугу. Вскоре начали попадаться стада овец — непривычно большие. Не иначе как отары дюжины семей собирались вместе, причем вместо одного мальчугана с хворостиной их сторожили группы человек по десять — многие взрослые, и все с луками. Вооруженные луками пастухи провожали горланящий отряд недоуменными взглядами.
Завидев Эмондов Луг, Перрин не знал, что и думать о произошедших в родной деревне переменах. Похоже, его спутников это зрелище тоже смутило, — во всяком случае, песня скоро стихла.
Ближайшие к деревне изгороди, кусты и деревья исчезли. Дубы и болотные мирты, высившиеся между домами на западной околице Эмондова Луга, на краю Западного леса, остались на месте, но теперь сама опушка отодвинулась от края деревни шагов на пятьсот — расстояние, на которое бьет двуреченский длинный лук. Громкий стук топоров указывал на то, что лес продолжали вырубать, расширяя открытое пространство. Деревня была опоясана рядами заостренных кольев, вбитых под углом в землю. В частоколе имелся только один проход, куда и вела дорога. А за частоколом на равном расстоянии друг от друга были расставлены часовые. Некоторые из них облачились в старые, проржавевшие панцири или кожаные куртки с нашитыми на них железными бляхами. Кое на ком были древние, с вмятинами от ударов шлемы. Вооружено это воинство было охотничьими рогатинами, с какими ходят на кабанов, откопанными на чердаках прадедовскими алебардами, а то и насаженными на шесты косами. На соломенных крышах сидели дозорные — мужчины и мальчишки с луками. Заметив приближающийся отряд, они подняли крик.