— Ты называешь их защитниками, хозяйка крова, — вмешалась в разговор Байн, — но если ты просишь льва защитить тебя от волков, то просто-напросто кончишь жизнь в одном желудке вместо другого.
— Разве вы сами не можете постоять за себя? — добавила Чиад. — Я видела, как сражаются Перрин, и Мэт Коутон, и Ранд ал’Тор. Они той же крови, что и вы.
— Мы люди простые, деревенские, — тяжело вздохнул Бран. — Лорд Люк предлагал поднять людей на борьбу с троллоками, но его не поддержали. Идти сражаться — значит покинуть свои дома, оставить семьи без защиты. Кому такое понравится?
— А это еще кто — лорд Люк? — озадаченно спросил Перрин.
— Он явился к нам тогда же, когда и белоплащники, — пояснила госпожа ал’Вир, — но он не из их компании. Лорд Люк — охотник за Рогом. Ты же слышал то сказание, «Великую охоту за Рогом»? Он считает, что Рог Валир где-то в Горах тумана, но отложил свои поиски, чтобы помочь нам. Вот уж кто настоящий лорд — благовоспитанный и учтивый.
Марин пригладила волосы и улыбнулась. Бран искоса посмотрел на жену и что-то проворчал.
Охотники за Рогом. Троллоки. Белоплащники. Да, видать, нынче Двуречье уже не то, каким он его покинул.
— Фэйли, ты ведь тоже охотница за Рогом. Знаешь ты этого лорда Люка?
— С меня уже хватит, — заявила она.
Девушка встала, обойдя стол, подошла к Перрину и, положив ладонь ему на затылок, прижала его лицо к своей груди.
— Твоя матушка мертва, — тихо произнесла она, — твой отец мертв. Твои сестры, твой брат — все умерли. Вся твоя семья. Этого не исправить ничем, а уж твоей смертью и подавно. Не держи горе в себе, Перрин, дай волю своей печали.
Намереваясь оттолкнуть девушку, он взял ее за руки, но почему-то не мог их отпустить, а, наоборот, сжал их сильнее. А потом неожиданно для себя понял, что плачет, рыдает, уткнувшись в ее платье, словно малое дитя. Что она о нем подумает? Он открыл рот, намереваясь сказать, что с ним все в порядке, извиниться за то, что не сдержался, но вместо этого у него вырвалось:
— Я не мог поспеть раньше… Никак не мог… Я… — Он отчаянно стиснул зубы.
— Я знаю, — шептала Фэйли, поглаживая его по волосам, точно ребенка. — Я знаю.
Он хотел остановиться, но чем нежнее и сочувственнее был ее шепот, тем сильнее он плакал, словно ее ласка заставляла его горе изливаться наружу потоком слез.
За дубом
Рыдая на груди Фэйли, Перрин утратил представление о времени. Перед его внутренним взором представали образы родных: отец радостно улыбается, увидев, что он, Перрин, научился правильно держать лук; мать поет, сидя за прялкой; сестренки дразнят его, когда он впервые затеял бриться; Пэт разинул от удивления рот, впервые в жизни завидя менестреля. Представлял себе ряд могил, холодных и сиротливых. Перрин плакал, пока не иссякли слезы. Когда он наконец оторвался от Фэйли, то увидел, что они остались вдвоем, если не считать Царапча, умывавшегося, сидя на бочонке с элем. Юноша был в каком-то смысле рад отсутствию свидетелей. Хватит и того, что Фэйли видела его слезы.