Прошло немало времени, прежде чем лицо Бьёрна обрело черты Эйрика, и от этого стало еще горше. Диса попросила также позаботиться об одежде — описала брату, как ее муж был одет на суде. Арни постарался повторить все до ниточки. Когда он покинул церковь, то еще долго стоял у ворот и старался дышать ровно. Воздуха не хватало. На горизонте слабо светлело небо.
Утро перед твоей собственной казнью наступает на удивление быстро. Эйрик долго размышлял, чем заняться накануне самого важного события в своей жизни, но не смог ничего придумать. Разве что молиться: за Дису, за маленького Арни, за младшего брата и старую матушку, которая оставалась в счастливом неведении. Он и молился, но не находил Бога в своих словах. «Ничего, — рассудил Эйрик. — Даже если я не найду Его сейчас, мы уже совсем скоро свидимся».
Он сумел уговорить одного из стражников немного отодвинуть полог палатки, чтобы видеть, как светлеет вдали небо. Утренняя свежесть, ополоснувшая лицо, пахла упоительно: влажным мхом и прелой землей, первой росой на траве и клейкими березовыми листочками, холодными неприступными скалами. А еще где-то в воздухе витал аромат его жены — того теплого места под шеей, куда он так любил прижиматься губами, когда просыпался. Что ж, настала пора ей просыпаться одной. Он всегда втайне надеялся, что умрет первым и ему не придется пережить Дису. Теперь это желание казалось эгоистичным и жестоким. Когда-то он поделился им с женой и та ответила: «Я тоже хочу, чтобы ты умер первый. Я на десять лет моложе тебя и хочу жить долго».
«Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: „Поглощена смерть победою…“»
Когда утренняя полоса над горизонтом стала шириной с большой палец, в палатку вошел Клаус Хедегор. Он был бледен и выглядел больным. Эйрик улыбнулся судье. Что ж, как и обещал датчанин, он подарил заключенному честный суд. Едва ли можно было рассчитывать на помилование после того, что учудила «Серая кожа».
— Кажется, вы совсем не спали ночью, господин судья.
— А вы, преподобный?
— О нет! Но вы бы поняли меня, окажись вы на моем месте — чего бы, конечно, не хотелось. Мне предстоит долгий сон, и до скончания неба я не пробужусь и не воспряну, как говорит нам Библия.
Судья вздохнул и тяжело опустился на невысокий стул рядом с Эйриком. Пастор вгляделся в лицо датчанина, в его голубые, почти прозрачные глаза, и его внезапно осенило: то, что он принимал за усталость от бессонных ночей и тревогу за дочь, на самом деле было хворью, что давно терзала Клауса Хедегора изнутри. Капля за каплей болезнь выдавливала из него силы, пока их не осталось лишь на донышке.