Отряд передвигался слишком быстро для моего измотанного тела. Они перешучивались на ходу, громко обсуждая недавнюю схватку, и каждый пытался приписать себе главную заслугу в победе. Торвальд перестал вести отряд и лишь довольно скалился, Дрог больше молчал, Варрен гоготал так, что эхо, наверное, разносилось по всему биому, а Леннокс с восторгом жестикулировал, пересказывая, как его Камнегрыз подрыл тварь.
И только Кельн, худощавый хозяин птицы, не участвовал в этом балагане. Он перехватил у рыжебородого управление, двигаясь чуть особняком. Его острый и цепкий взгляд непрерывно скользил по сторонам, а Остроглазый силок парил высоко над нами, описывая широкие круги.
Он то исчезал в листве, то появлялся вновь. Каждый раз, когда птица издавала короткий гортанный крик, Кельн едва заметно поворачивал голову в её сторону. После очередного такого сигнала мужчина чуть сместился влево, и вся группа скорректировала маршрут, обходя стороной подозрительный участок. Их отряд работал как единый организм, они понимали друг друга без слов.
И вдруг я осознал, что этот отряд не был сборищем самоубийц, как я думал вначале. Их расслабленность — на самом деле высшая степень доверия Кельну и его птице. Эти двое были живым детектором опасности, они прочёсывали пространство на километр вперёд. Благодаря им остальные не тратили нервы на постоянное ожидание засады.
В какой-то момент, когда мы перешли в новый биом, Кельн остановился, а я заметил необычный цветок в тени валуна, покрытого мхом.
Сам цветок был размером с мою ладонь и резко выделялся на фоне окружающей растительности. Его стебель был будто выкован из воронёной стали — изящный, тонкий и чёрный. Лепестки не раскрывались наружу, как у обычных растений, а слегка загибались внутрь, напоминая фонарь. Издалека они казались бархатистыми, но вблизи можно было различить крошечные кристаллические грани, которые покрывали их. У основания лепестки были цвета индиго, а ближе к краям становились почти прозрачными, затем и вовсе растворялись в воздухе тончайшей дымкой. По краям у них тянулась тонкая линия холодного свечения. Оно неровно мерцало, то разгораясь, то почти угасая. Это мерцание не давало света — оно впитывалось обратно в сам цветок.
Внутри соцветия не было привычной сердцевины, вместо неё в самом центре висела капля густой тьмы и медленно вращалась. Иногда в глубине вспыхивали и тут же гасли крошечные искры. Казалось, что Лес на фоне этого цветка померк и выглядел непримечательно, тогда как настоящий мир дышал внутри этого цветка.