Взгляд внезапно зацепился за блеснувший в углу предмет, на гвозде висел небольшой бронзовый диск, отполированный до зеркального блеска. Шатаясь из стороны в сторону, я подошёл, стряхнул с рукава налипшую грязь и оцепенел.
В мутном диске, который, видимо, служил здесь зеркалом, на меня смотрел незнакомец. Им оказался юноша лет двадцати. У него узкое лицо с острыми скулами и впалыми щеками, тёмные длинные засаленные волосы, спадали неопрятными прядями.
Я медленно поднёс руку к лицу, и юноша в отражении повторил моё движение. Дотронулся до щеки, и она на удивление оказалась холодной. Реальность обрушилась на меня, как обухом по голове.
Как так? Только-только был у себя в операционной, а открыл глаза уже здесь. Это безумие какое-то, не иначе.
Я вновь окинул взглядом всё, что окружало меня. Помещение выглядело заброшенным. Шок накатывал волнами, но стоять и смотреть на бледное лицо довольно глупо, ведь нужно действовать, хотя бы чтобы убедиться, что всё это не галлюцинация.
С трудом оторвавшись от бронзового диска, сделал два неуверенных шага. Паника уступила место спокойному взгляду врача, попавшего в заражённый бардаком процедурный кабинет.
Подойдя к массивному столу, провёл ладонью по дубовой поверхности, покрытой коркой засохших пятен и глубокими царапинами от когтей. Выемки по краям, видимо, предназначались для стока жидкости.
В щели на полу, под столом, мелькнул отблеск. Я нагнулся, ощутив резкую боль в пояснице, и поднял острый коготь, длиной в полтора сантиметра, у основания которого виднелся засохший тёмный сгусток и клочок кожи. Да его не срезали, а… вырвали!
Я опустился на колени. Между досками, помимо грязи и винных пятен, застряли клочья разной шерсти, но сердце замерло, когда я увидел детский пух, как у птенцов или новорождённых зверят. Он свален в комок и прилип к чему-то липкому. Откуда все это взялось?
Мой взгляд прошёлся по полкам, затянутым паутиной. Поднявшись, шагнул ближе и раздвинул цепкие нити. Похоже здесь годами копился всякий хлам без разбора и порядка. Мои глаза, привыкшие к аккуратности лекарственных рядов, невольно заслезились от этой картины.
Десятки, а может и сотни глиняных и деревянных склянок громоздились друг на друга. Большинство из них были пустыми, лишь на дне плескались мутные остатки. Некоторые, закупоренные тканевыми пробками, источали слабый, странный запах. Я взял одну, поднёс к лицу и принюхался, услышав что-то кислое и травянистое.
Чуть дальше висели высохшие пучки трав, связанные бечёвкой, и, вероятно, утратившие последние полезные свойства. Я прикоснулся к одному из них, похожему на укроп, и он тут же рассыпался в пальцах. Другой поразил неестественной синевой, словно вымоченной в чернилах.